Три души и одна улыбка

Три души и одна улыбка Марк Твен как-то писал: «Я знаю своих родителей давно и еще с детства удивлялся их глупости. С тех пор я вырос, стал взрослым и недавно был поражен – как же они за это время поумнели». Нечто схожее может происходить во взаимоотношениях  человека с искусством – причем в обе стороны. Приведу только два примера, иллюстрирующие сказанное.

Я с детства пытался смотреть фильм И. Пырьева «Братья Карамазовы» и каждый раз надлом в игре актеров отвращал  от него – слишком  казалось все надрывно, театрально. Книга, впрочем, тоже не очень влекла, в отличие от других его романов («Идиот», «Игрок», «Бесы» и прочие). Но давеча, недели две назад фильм этот шел по «Культуре» и я был поражен и игрой актеров (молодые Ульянов, Валентин Никулин, Мягков и т.д.) и самим смыслом, заложенным Достоевским в сплетение характеров.

Три брата в романе и три души у России-матушки.

Одна (брат Дмитрий) вечно гуляет, не в силах противостоять широте своей и страстям, в ней бушующим.

Вторая (брат Иван) мудрствует лукаво, отвергая Бога и рассуждая верно, но мертво, прямо по мысли Святителя Феофана Затворника: «Научность всякая есть холодило».

А третья душа (брат Алеша) молится и страдает за всех троих.

Я перечел концовку романа и впервые дошел, что и конец всех трех братьев не случаен.

Выигравший у Алеши спор Иван отвергает Бога, да приходит к черту и сходит с ума, шаря под скамьей в суде и ловя там рогатого – несть ему спасения (пока, во всяком случае). Сам Алеша уходит в мир, но остается с Богом и новыми испытаниями для светлой своей души – потому что душа без испытаний и страданий в вере не укрепится. Наконец, Митя уходит на каторгу за чужой грех, а на самом деле за грехи свои и кричит Алеше: «Прощай, брат, помни, воссияет Истина в России!». Достоевский дает Мите надежду, в отличие от безнадежного Ивана.

Вот так поумнел для меня Федор Михайлович за последние уже почти сорок лет, что я его знаю.

Другой пример обратный и тоже с тридцатилетней историей. В начале 70-х годов привезли в Москву «Джоконду» и разместили в Пушкинском музее, за бронированным стеклом, в отдельной зале. Очередь к Моне Лизе стояла длиннее, чем в Мавзолей – начиналась она у Воздвиженки, тогда – Калининского проспекта. Поскольку я жил на улице Грановского, то и занял очередь в 4 утра солнечным летним утром. Позже ко мне стали подходить живущие далеко от центра друзья и родственники.

Часа в три дня мы прошли в музей, где я, подталкиваемый в спину распорядителями, долго жадно смотрел на эту «загадочную улыбку».

Недавно, уже в Лувре, я встретился с ней снова, спустя почти 30 лет и был неприятно удивлен тем отрицательным впечатлением, которое она произвела. Впрочем, лучше я приведу слова русского философа Лосева из недавно изданных записей бесед А. Ф. Лосева с В. В. Бибихиным (тоже философом).

«(Ренессанс). Вплоть до Бруно, Чернышевского, через Радищева — это болезнь всей человеческой культуры, 400 лет». «Джоконда»… Тоже подозрительный портрет. Во-первых, явно блудливый взгляд, не улыбка, а как-то ощеривается, что-то страшное в этом есть, и на первом плане блуд, что-то блудливое, зовущее к наслаждению первого мужчину. И никакой духовности. Мещанину кажется, что загадочно. А главное, никакой таинственности нет. — Вот где настоящее Возрождение. Он понял, что можно многое создать, — а если от Бога отказался, то можно многое создать, — и вот он извращенно сочетает разные вещи. В Моне Лизе, хотя и поприличнее, внутренне это смрадно и отвратительно. Когда я рассматривал эти вещи, на меня они произвели отвратительное впечатление. Вот действительно Возрождение настоящее в своем крайнем выражении. — Как Леонардо превознесен, а смотри какой ужас, ведь это не человек, а ведь это гад какой-то! Это, конечно, передовое, но вот какое передовое? Совсем не то, о котором думают обычно. — Как от Бога отказался, так потом дьявольщина началась. Это же дьявольщина все» (впервые опубликовано в журнале «Начала» 1993, №2).

Sic transit Gloria mundi — все что сказать о временных ценностях, которыми мы порой живем и принимаем за вечные.