Двухэтажная Америка

Двухэтажная Америка Эти заметки были бы невозможны без доброты, гостеприимства и душевной щедрости моих друзей, которые, собственно, и вытащили меня в Америку, таскали по ней с энтузиазмом, вертели моей физиономией в разные стороны, знакомили с местным людом и их жизнью, а потом с грустью засунули в самолет и отправили обратно. На этих страницах я означил их  только литературным присутствием, так как не имею мандата на полное знакомство читателя с этими замечательными людьми. А свою благодарность   я храню в сердце и буду выказывать им при каждом удобном случае.

Храни вас Господь!

1. Параллели

Кроме самопознания, рефлексии, поиска своего и человеку и нации свойственно желание сравнения. Мы вечно, всю свою историю сравнивали себя с Европой, интуитивно именно там надеясь найти формы своей внешности. Это естественно, потому что не было последние несколько сот лет иной живой цивилизации, обустроенной так, как хотелось бы нам обустроиться. Как бы не говорили, но от Востока Россия всё же далека неизмеримо. Мы преемники Православной Византии, но всегда хотели быть шире и смелее своего духовного родителя. Европа казалась нам тем механизмом, восприняв который, мы дополнили бы нашу самость разумным общественным благом. Меж тем пропасть меж нами и Европой с веками лишь увеличивалась и не оттого, что мы не учили европейские уроки, а оттого, что европейцы не вняли своему опыту обучения учеников.

Меж тем Европа старела, а Россия – странное дело – век от веку оживлялась неведомой силой. И в процессе этого многовекового  общения разумной Европы с неразумным соседом, неожиданно за океаном родилась новая цивилизация, отъяв у Европы почти что последние здоровые силы. История юной, едва за двести лет Америки, не несет на себе печать векового величия, но сегодняшний ее образ, ее живое состояние и энергия должны бы заставить нас пересмотреть наши перспективы. Великий наш историк А.И. Панченко на надоевший вопрос отвечал так:

— «Когда мы будем жить, как в Европе? Когда будем так жить?»… Да никогда!

Мне думается он имел в виду даже не сколько уровень благосостояния, а само медицинское состояние дряхлеющей старухи, с которой вообще странно сегодня пытаться сравнить вновь молодую Россию.

Зато нашу новую молодость как хочется сравнить с это молодой и задиристой Америкой! Правда, у нее пока молодость первая, наша же – посчитайте сами. На вскидку — Киевская Русь, Иван III, Петр I, Екатерина Великая,  большевики со «Светлым будущем». Молодели мы не раз, зато и болели тяжко и умирали как страна и как нация тоже страшно – другим не приведи Господь. Но сегодня опять мы молоды и снова ищем себя и смысл своего будущего и внутри – в своем прошлом, и во вне – в окружающем мире. Но для сравнения надобны образцы. Совсем уж карикатурная старушка Европа для этого явно не годится. Если еще век назад мы могли опасаться её и миллионы терять, чтобы оборониться от ее последнего «Броска на Восток», то сегодня при всём желании представить её насуплено марширующей к нашим границам как-то странно. Анекдот да и только. Сравните то, как сегодня НАТО, крадучись и примирительно хихикая,  подбирается к России, с атакующей удалью их прадедов. Да и тесно там русской душе.

Оборотившись же через плечо и обозрев Восток, достаточно взгляда, чтобы понять – нет, такими мы быть не хотим, да и не сможем. И не оттого, что Восток – дело тонкое, просто встаньте против зеркала с китайцем рядом – нет, Сунь Вынь, не глядеться мне в тебя, как в зеркало.

Но с другой стороны Земли есть странная страна, похожая на нас чрезвычайно. Она схожа климатом (а это очень важно), простором пространства (а это еще важнее), людьми, внутренне молодыми и не стесненными тысячелетними психозами. Правда, у них пока только первая молодость, в отличие от нашей пятой или шестой и они еще никогда не умирали, да и толком пока не родились, нравственно, по крайней мере. И, тем не менее, если с кем мы и можем и должны себя сегодня сравнивать в нашем видении будущего, так это с Америкой и более ни с кем. Нет другой страны  на свете, так удобной для этого сравнения и нет пространства, более схожего с нашим.

Когда в юности я читал Ильфа и Петрова «Одноэтажная Америка», я поразился тому, что авторы телят и стульев не только не пролили на эту землю свою сатиру и желчь, но напротив, говорили о ней благожелательно, а если и обличали, то как-то снисходительно, как потакают человеческим слабостям вообще.  Рассказы О`Генри рисуют мир людей душевных, ранимых, порой лукавых и жуликоватых, с неизменным юмором, с несчастной судьбой, с надеждой на счастье, любовь и житейский покой, словом – обычных симпатичных людей, вроде нас с вами. Рисунки провинциальной Америки Набокова вполне живописны и милы, герои мелодрам Драйзера, едкой политической прозы Пена Уоррена, лиричного Селлинджера – всё это казалось нам вполне близким и живым. А как очаровало всех советских шестидесятников фото седобородого, в свитере, со спокойным трагизмом во взгляде Хэмигнуэя? Не было стены московской квартиры без этого взгляда.

То есть мир американский был для взгляда русского вполне внятен и близок («нам внятно всё…»).

Но был и есть другой американский мир – холодный  и отчужденный, цепко оценивающий окружающее как жертву, политически расчетливый и римско-имперский. В сущности, это был и есть европейский колониальный менталитет, который определяется гордыней и презрением ко всему инакому. Как-то один довольно видный американец вдруг спросил меня:

— Скажите, а в России нас так же ненавидят, как и везде?

Американскому туристу, замечу кстати, предлагают памятку, как вести себя в разных странах мира и настойчиво предлагают лишний раз не объявлять себя янки, во избежание  почти обязательных неприятностей. Не так давно Правительство США создало Комиссию, долженствовавшую ответить на вопрос: «Как преодолеть негативный образ Америки в мире?». Комиссия заседала два года, да была распущена за полной никчемностью. Тем временем Госдеп опять пишет список стран, куда американским туристам лучше не соваться. Список постоянно расширяется. Говорят,  уже составляется другой, со странами, куда соваться еще можно, этот будет куда короче первого.

Вот такой парадокс, видите ли. Вроде ребята неплохие, а как-то не сложилось у них с обществом человеческим. Пойди, разберись, отчего.

Но я летел в Америку не для того, чтобы разрешись парадокс современности. Скорее, чтобы проверить чужие впечатления и заиметь свои. Чтоб прощупать пульс чужой жизни, пообщаться с местным людом, ученым и не очень, и посмотреть да посравнить, и выпить да закусить. Неужто не постигнуть Америку русскому человеку после третьего стакана? И не схватить ее суть после пятого? И не выписать ей рецепта после восьмого? И не забыть всё это следующим утром?

Но всё это после, а пока я сидел в Шереметьево в комнате отдыха компании Swiss, пил бесплатную водку и смотрел на сидящую напротив даму с изможденным лицом, характерным для успешной бизнес-леди и неудачливой проститутки. Она постоянно звонила какому-то Николаю Иосифовичу и спрашивала, отгружены ли двадцать тонн рулона.  Тот  юлил и изворачивался.

2. Первые встречи

С высоты земля видится вполне приличной – зелень лесов, аккуратно нарезанные поля, кучки домиков и нитки дорог. Везде примерно одно и тоже, различия начинаются внизу. Сидельцы салона, настрадавшиеся за девять часов безделья, уткнулись носами в холодные стекла. Сидеть столько времени в примерно одной позе невозможно, разве что первые два часа. Потом начинаются варианты и салон делается похожим на театр Мейерхольда. Перемена положения тела становится утонченной до крайностей. Если эконом класс сужает рамки, то «бизнес» дает простор для творчества. Позы выглядят все более причудливыми, вплоть до коленок на кресле, откляченного вперед зада и головы, упокоенной подбородком на спинке этого же кресла. Стюарт-педераст с любовной улыбкой наблюдал за выстраиванием композиций утомленной раскорячки.

Не мудрено, что в аэропорту Бостона я являл собой тип пришибленного, но хорошо воспитанного дебила. Суровая сухая леди за стойкой погранзоны спросила меня что-то.

— Что-с? В смысле What-s? – сказал я.

Она медленно повторила.

— Ну, это… на three weeks.

Новый вопрос.

— Ась, простите… я что-то не совсем…

Повтор.

— А, ну, так визит to my friends. Ну и… посмотреть to see America – я сделал широкий жест рукой, как вождь на постаменте.

Вопрос.

— Что-с, позвольте, как-то не того…

Она сделала неприятное лицо и замахала на меня руками.

Далее на таможне стояли два здоровенных лба в черных эсесовских мундирах, и смотрели, как я приближаюсь.

— Hello – я улыбался им, как старым друзьям. Где-то что-то я слышал про суровость американского кордона.

Один лоб с прищуром смотрел на меня и спросил, сколько денег я везу. Я понял это по слову «money».

— A… two hundred dollars, нет, нет — two thousand… или hundred… нет, по-моему thousand.

Он помолчал и спросил:

— Так hundred or thousand?

— Э-э-э… нет, всё-таки thousand.

Он некоторое время изучал меня, двигая челюстью, потом сказал:

— You are welcome to America.

И я вышел в Америку и встал в ней один и вздохнул, но оглядеться не успел.  Меня встретили мои друзья, профессор и его жена Таня.  Они тискали, тыкали, пинали, трясли, так что я начал немного оживать.

Татьяна была обворожительной женщиной  небольшого роста с большими живыми глазами, а энергии её хватило бы на взятие Рейхстага, причем не в 45-м году, а в 41-м. Седой моложавый профессор оттенял жену спокойствием и мягким юмором.

У них была настоящая большая американская машина, я сел сзади, Таня за руль и тут же от души дала по газам. Профессор, рядом с ней, углубился в GPS-навигатор.

Я было открыл рот, чтобы что-то начать, как вздрогнул от громкого крика Тани:

— Куда?! Ну куда мне тут?! Ну скорее!…

Мы ехали в центр развилки дорог.

-Ну туда, туда… – бормотал профессор, глядя в прибор и неопределенно махая рукой.

— Куда-а-а-а-а-а?!

— Left turn – сказал навигатор неприятным женским голосом.

Пи этом скорость Татьяна не снижала, словно педаль заело, как в фильмах-экшн и в последний момент вписалась в левый поворот.

— Ты прости – говорила она мне – мы тут не бываем, эти дороги для нас… куда, сейчас куда?!

— Туда, туда – махал приветственно рукой профессор.

Я уперся в стороны и тем сохранил положение на крутом  вираже вправо.

— Ля-ля-ля – громко запела Татьяна – ля-ля… тут ведь прямо?.. ля-ля.. Сколько майл мне прямо?.. ля-ля…

Меж тем мы проезжали леса да поля, изредка попадались чахлые домики, дорога была 4-х рядная (две полосы в одну сторону и две – в другую) и мне на миг показалось, что я еду где-то по Ярославке на дачу и что Америка мне только привиделась. Дороги тут, замечу кстати, хороши, но не все, платные и местные в порядке, а государственные зачастую, что на той же Ярославке – трещины да колдобины.

Вдоль обочины порой  валялись дохлые олени с вывороченными шеями, сбивают их тут периодически, но никто не забирает трофей, за ним приезжает специальная похоронная, а куда девает туши – не ведаю, может и вправду хоронят – с них станется, экологический народ.

Мы съехали на 2-х рядную дорогу, потом еще куда-то свернули и оказались и двухэтажного дома, где жили друзья моих друзей и где мы должны были остановиться на несколько дней.

Я вышел из машины и окунулся в мягкую, неторопливую деревенскую тишину.  Кругом стояли симпатичные щитовые дома, сосны, почтовые ящики на палке и ни души кругом. Окна в домах кой-где светились.  Я стоял в этой тишине и смотрел на парадную дверь, по обеим сторонам которой висели в горшках две копны ярких полевых цветочков.

3. Фанера, сайдинг и гипсокартон

Тут надобно сказать, что подавляющее большинство частных домов в стране деревянные. И не из бруса или бревна, а именно из досок. Вначале собирается каркас из палок где-то 15х15 см. Потом снаружи он обивается досками, часто внахлест, а внутри – фанерой. Промежуток заполняется утеплителем вроде стекловаты и подобным ей. Перегородки внутри из гипсокартона. Всё это штукатурится и красится. Каменного в доме фундамент да длинная кирпичная труба, корнем которой является камин. Дома все крашены в спокойные светлые тона. Покраска производится каждые три-четыре года, что хлопотно и накладно. Впрочем, последнее время тут появился дешевый и надежный материал – сайдинг. Надежные материалы были и раньше, но не были дешевы, а янки копейку ох как считают. Сайдинг удовлетворил всем требованиям и сегодня дома только на вид деревянные, а на деле почти все обшиты сайдингом, который делается под вид досок внахлест – как хозяева привыкли. Внутри дома все санитарные удобства, канализация, электричество и телефон подведены еще до строительства, зато газа нет, его держат сами, кому надобно, в баллонах, в основном для барбекю и гриля.

Интересно, что со времен Ильфа и Петрова дома здешние подросли всего на этаж – что так мало? А то, что много земли кругом, почти на каждый участок по полгектара, а есть и поболе. Логичнее развиваться вширь – оно же и красивее, больше фантазий для форм и содержания. К тому же Великий и Ужасный Федеральный Закон регулирует высоту постройки – не выпендривайся. Да никто здесь этого не любит и не понимает – урок вам, дутым индюкам с Рублевки. Забабахали бы вы такую пятиэтажную хрень  в здешней глубинке – завтра же всё было бы снесено, на еще подзатыльников наполучали бы по своей миллионской башке.

Но дома только внешне 2-х этажные. Внизу подвал, который частично может быть оборудован под жилье, а так же под ванную, гараж на две машины, стиральную комнату и кладовую – настолько велик он и просторен. К тому же имеется мансардный этаж, который часто используется как спортивная площадь – под тренажеры, стол для пинг-понга, массажных кресел и чего еще. Жилых же этажа всё-таки два. Первый обычно понимается как жилой – там тебе и гостиная, переходящая в кухню, кабинет, библиотека. Всё может быть удвоено, смотря по габаритам. Наверху спальни, их количеством обычно меряется величина дома (а также количеством санузлов). Как правило, в среднем доме есть гостевая спальня и еще – по числу жильцов.

Санузлы имеют национальные особенности, к примеру, в унитазах всё время стоит вода до половины ёмкости. Я было решил, что засор, но меня успокоили, нет, мол, так принято. Поначалу надо быть осторожным – сунув руку с бумажкой под зад,  можно окунуть её в нежелательный коктейль, что я и проделал с неудовольствием. Так что надо сперва приподнять гузно, принять классическую раковую позу, после чего уже проявлять чистоплотность.

В архитектуре домов могут быть всякие отклонения, смотря по рельефу местности. Профессор с Таней жили в доме, где гостиная с кухней и верандой были на одном уровне, затем выше на пол этажа помещались их спальни и кабинет, а ниже на пол этажа – еще один кабинет и гостевая спальня. И уже с этого уровня шла лестница вниз, в подвал, где была стиральная комната, библиотека, и выход на задний двор – опять же стриженный газон и молодые вишни. Оттого дом казался очень уютным, с забавными ступеньками вверх и вниз и всякими комнатами да закоулками.

Кстати, дверей в таком доме куда больше, чем комнат, половина из них ведут во встроенные шкафы большой величины, куда новый гость может невзначай войти, как я в первую ночь. Вариантов домов может быть множество и здешние строители большие мастера по части создавать жилые пространства под любой вкус и каприз.

Дома все проходные, т.е. имеют не одну дверь наружу, а две-три. Парадная, задняя, да еще где-то сбоку – так, для души. Задняя может вести на большую открытую деревянную же веранду, которую здесь зовут deck, то есть – палуба. На ней несколько пластиковых кресел, стол с пляжным зонтом посредине и здоровый гриль, накрытый чехлом. Парадная дверь, кстати, вызвала у меня укоризненное покачивание головы – мало что филенка, так еще и со стеклянными вставками и открывается вовнутрь – дурак не вышибет. Но хозяева сказали мне, что живут уже двадцать лет и не то, что у себя, а и далеко окрест ни о чем подобном не слыхали.

Учтите, и дома бедняков и богачей – все одной щитовой природы, только у первых попроще, т.е. поквадратней, одна гостиная, кухня, два туалета с душем, да две спальни. У вторых – заковыристей. Это как? А так, что архитектура ассиметричная, разноуровневая, с флигелями и крыльями, эркерами, деревянными же колоннами и прочей красотой, радующей глаз с фасада. Модные раньше крытые галереи вокруг дома нынче как-то ушли в прошлое и сохраняются только в южных штатах, где жаркий климат оправдывает такие изыски. Дома, как правило, выдвинуты вперед, так, что между домом и дорогой остается только метров пять стриженого газона. Окна широкие – вид из окна высоко ценится, тем паче, что пейзаж деревенский и приятный глазу. Форточек нет, а нижняя часть окна подымается наверх и крепится там. Раз я стоял возле такого открытого окна и отмерял дозу из большой бутылки водки в рюмку. Вдруг бабах – окно звездануло вниз, сорвавшись с крепежа. Результат – прыжок вверх, струя мимо и крепкий московский мат.

На задах может быть бассейн, опять же площадка для барбекю, можно посадить деревья, которые непременно придут обгладывать олени. Эти ребята здесь ничего не боятся, поскольку на них не только не охотятся, но и палкой их отогнать по Закону нельзя, можно на них только наорать, на что понаглее кладут.  Газон на заднем дворе должен быть такой же высоты, как и перед домом.

С этим газоном я решил, что – национальная беда. По тому же Его Величеству Федеральному Закону высота травы этого газона не должна превышать некоего размера, приличествующего общественной эстетике. Если же газон нарушит гармонию, хозяину вчинят штраф, а при повторении сего злодейства – вплоть до аутодафе. И стрижет газон вся Америка три раза в месяц, а то и чаще. А те, кто утруждаться не желает, нанимает мексиканских парней, которые берут за то 25 баксов.

— Ну, а если я желаю буйство зелени – сказал я – земля моя, хочу английского заросшего.

— Вот и езжай туда и зарастай – ответили мне – а земля хоть и твоя, да закон на ней государственный. А Закон в Америке – и отец и царь и бог. Против закона – против Америки.

Да. Против Америки – в порошок сотрут. Почти на каждом доме висит звездно-полосатый флаг и не по праздникам – на каждый день. И шутить пол этому поводу – упаси Господь. Свобода — это святое.

Кстати, я внес свою лепту в свободу, покосив травку перед домом. Свобода отдалась в спине – как всё американское, газонокосилка имела движок, как у «Оки» и ревела болидом «Формулы-1». Я долго тяжело дышал и решил, что несвобода как-то здоровее.

4. Обустроенное пространство

Мой друг часто говорит о необходимости обустраивать  разоренное русское пространство. Здесь я увидел обустроенное американское.

Друзья моих друзей были людьми науки, жили тихо, с соседями не общались – это здесь вообще не принято. Мало того, ежели ты после 21 часа вдруг запоешь от радости на веранде,  сосед тут же настучит копам, те приедут и радости лишат. После этого как-то не дружится. Зато тихо, за домом – лес, в доме телевизор, да по выходным приезжает фургон с мороженым, оповещая о себе веселым мотивчиком из рожка на крыше кабины. У каждого дома две-три машины, поскольку автобусов считай, что и нет, кроме желтого school bus, который собирает детишек по утрам, да ворочает после.

Утром мы ехали в магазины и я, наконец, разглядел окружающее пространство. А оно было обустроено. Что я имею в виду? А вот что.

Пространство в Америке русское в смысле масштабов и климата — от степей и жары на юге до лесов  и снега на севере.  Поскольку сельским хозяйством там заняты процента три-четыре населения, остальное пространство вне городов свободно. Вот там-то и сосредоточена жизнь. В Америке полно городов средних и малых. Они стоят пустыми, о чем речь впереди, а вот в получасе езды от них начинаются бесконечные пригороды в виде поселков, которые здесь называются «эрии» — от слова ареал. От основного хайвэя идут бесконечные ответвления вправо и влево, а там дорога вновь раздваивается и ветвится. Это всё отличные, хотя и сплошь  2-х рядные шоссе, на которых, впрочем, пробок никогда не бывает – плотность не та. Кругом кусты и деревья, среди которых бесконечной чередой идут эти вот самые щитовые дома.

И так по всей Америке.  Это, собственно, и есть американская жизнь. Дальше от города домов всё меньше, хотя встречаются отшельники, стоящие одиноко, среди леса. Еще дальше дорога может быть пустой на многие мили – тянутся леса, да долы, потом опять появляются одинокие виллы с непременным стриженым газоном, всё чаще, пока не пойдут опять эрии – явный признак приближения какого-то городка. Или небольшой деревни. В деревнях на отшибе проживают, как правило, старики. Они живут одни, отдельно от детей и внуков, но так же лихо водят свои машины и собираются вечером в местном ресторане, с вполне, кстати, приличной кухней. В деревнях в моде «траки», этим словом здесь называют не только дальнобойные магистральные тягачи, но и гибрид здорового джипа спереди с открытым кузовом грузовичка сзади. Вот ревёт такой трак красного цвета с громадными колесами по деревне, заворачивает к дому, останавливается и из него долго, кряхтя, вылезает сушеная  старушка с палочкой.

В одном таком селе мы остановились отобедать по причине хорошего ресторана шотландской кухни, о котором известно далеко за пределами самой деревни. Необычный сруб темного дерева, роскошно отделанный внутри под шотландскую тематику, очень приличное меню и три компании стариков и старушек, зашедших сюда на вечерние посиделки. Девушка в красной клетчатой юбочке обслуживала споро и на мою просьбу принести мне «тройную водку в одном стакане безо льда и лимона», тут же принесла всё как надо и без лишних переспросов. Я онемел – в заштатном американском захолустье я получил то, чего тщетно добивался в просвещенных европейских столицах. В Европе не понимают, как можно три порции водки налить в один стакан – это не вмещается в их утлых 40-ка миллиметровых, на один «дринк»,  мозгах.

Так, где возникает обжитое пространство, непременно появляется торговый город. Он состоит из «молов» или, по-нашему, из гигмаркетов. Кто ездил по МКАДу, понимает, о чем я говорю – они там расплодились с внешней стороны. Молы расположены так, что от любого дома любой эрии до них езды минут пять-семь, не более.  Въезжаешь на асфальтовое поле величиной с пять футбольных – это стоянка. С трех сторон широченные невысокие здания, условно говоря  — «всё для дома», «одежда», продукты. Внутри товарные полки уходят в перспективу, любой из продуктовых деревенских молов больше самого громадного московского раза в три. Хозяйственный мол вообще, по сути, склад, железные леса, как строительные, тянуться по его периметру и пересекают во все стороны. С нижних можно брать товары, верхние на уровне третьего этажа – не подступишься. Для этого ездят подъемники, на площадке, которая ездит вверх-вниз, стоит мексиканец и орудует с ящиками, которые спускает, а иные подымает. От одного я было шарахнулся с непривычки, заметив его прямо над головой, от чего он стал громко извиняться и прижимать руки к груди, хотя виноват ни в чем не был. Кстати, такая же система и в отдельном винном магазине, отчего, когда входишь, рябит в глазах – бутылки и вокруг и сверху и сзади в количестве невыразимом, не у каждого нашего алкаша сердце выдержит.

То, что весовой товар здесь покупатель взвешивает сам и сам клеит бумажку с ценой, уже говорил Задорнов, размышлял по-русски об этом местном обычае. Но что и кассы здесь без кассиров – этого я не ожидал. Сам подходишь к кассе, сам свои покупки вжикаешь через световой индикатор, потом вжикаешь карточкой и – идешь восвояси. Поле для творчества необъятное.

И ездят в эти молы жители окрестные по субботам и затариваются на неделю, отчего тележки на размер детских колясок для тройни. Навалит такую телегу янки, довезет до своего трака, переправит всё в багажник, да и оставит тележку тут же. На этот случай есть убогие, которые те телеги собирают, вставляют одну в другую и длинной вереницей толкают к магазину. Убогие они в том смысле, что с дефектами разными медицинскими, их принято брать на эту несложную работу, чтобы чувствовали они свою нужность обществу.

Но часто деревни возникают по воле бизнеса. К примеру, посмотрел Большой Босс на счета за городские траты компании, вызвал к себе Небольшого Босса и говорит ему:

— Вот что. Надоело мне много платить, хочу платить мало. Давай-ка переселяться в лес, подалее отсюда.

И возникает от мегаполиса милях в двадцати — сорока, прямо среди леса приличное такое здание, с намеком на замок, с башнями, этажей в десять. А это не замок, а новый головной офис крупной, часто всемирно известной компании. А вокруг него, скрытые в лесу, появляются эрии из частных домов, в которых и живут сотрудники компании. Тут же вырастают молы, поскольку потребитель – вот же он, рядом. И начинается неторопливая, вполне себе деревенская американская жизнь.

Вот так примерно и обустраивается пространство в Америке. Всё удобно, всё практично и продуманно, удобно, всё для человека, для того, чтобы Россия… пардон, Америка была самой привлекательной страной для жизни.

5. Средний класс

Ну, а кто живет в этих домах и затаривается в молах? А вот тот самый «средний класс», объем которого мы в России хотим довести до 60% в обозримом будущем. И которого сегодня в Америке где-то 70%-75%. Нижняя граница этого класса – 50 тыс. долларов в год на семью из 4-х человек, т.е. примерно по тысяче долларов на нос в месяц (семья из двух родителей и двух детей). Дальше идет повышение планки, средний уровень которой – 150 – 200 тысяч, т.е.  уже примерно по 3500 баксов на более довольный нос в месяц. В этот средний класс кто входит: – да все — госслужащие, учителя, университетские преподаватели, шоферы, рабочие,  врачи, продавцы, частные предприниматели, финансисты, короче, почти в кого не плюнь – попадешь в средних класс. Плевать не советую только в 15%-20%  населения бедных и очень бедных (о них речь позже) и в 10% ну очень богатых, которые сегодня владеют 60%-ми всех богатств страны (а 1% вообще в прошлом году заплатил 45% всех налогов).

Но вот именно средний класс и обустраивает пространство. Это они строят фанерные дома и стригут газоны, они вешают флаг страны на фасаде, это они живут послушно и тихо, имеют по две машины на семью, и по спальне на человека.  Дом их стоил десять лет назад 150 тысяч, а теперь стоит уже 250 тысяч, а выплачивают они 4% годовых при 3%-ой инфляции, что очень хорошо. В доме нем 4 спальни, гараж на две машины, два санузла (с ванной), гостиная, кабинет и гостевая спальня и большой дэк (веранда), а там большой гриль, купленный недавно за 200 долларов. Доход их 120 тыс. в год, да только вот дочка учится, а это 10 тыс. в год убытка, зато сын пойдет работать, а это 15 тыс.  в год прибыли, так что всё путём (о′кей, в смысле).  Они не строят заборов, разве что есть недобрая собака  — тогда забор предписан Законом. Они много работают (до 50 с лишим часов в неделю)  дома смотрят телевизор и едят.

Сидит седоватый толстый дядька на диване, хрустит чипсами и щелкает пультом – к его услугам сто программ, да еще разные платные. Из дармовых большинство программ на тему «сделай сам», там веселые поджарые дядьки вечно что-то мастерят, строгают и красят. Оно и понятно, ничто так не занимает американца, как его дом. Ничто на свете не может быть ему интереснее и ближе. Ну, чуть ниже – бейсбол, американский футбол, ну баскетбол, ну теннис, ну хоккей. Что там еще в мире есть? Да, выборы Президента! Это круто, в натуре. Это такой бейсбол, на целый год. Это же есть о чём говорить с друзьями и высказать свою гражданскую позицию. Новости из внешнего мира? Да, следим, как наши хорошие парни делают демократию в Ираке. Еще другой мир есть? Да-да, мы слышали, что есть. Но там как-то всё… смутно как-то, нездорово.  Зато вот еще есть такие юморные программы, обхохочешься. И викторины тоже есть ничего, я недавно даже на три вопроса ответил – мог бы там 50 баксов получить.

Жена дядьки – благожелательная толстуха. Вообще вот это выражение сонно-благожелательного состояния встречается в провинции часто. Стоит посмотреть на встречного больше секунды, он тут же говорит «хай!», а старушки – старомодное «хелло».

Дети в такой семье розовые и даже к 20-ти годам окружены подростковой аурой. Парень молчалив и прыщав, дочка уже заимела круп, который её мамаша нажила только к 30-ти годам, зато непосредственна и шумна не в меру. Поскольку дети взрослые, в семье появилась третья машина, подержанная и скромная. Из-за нее вечные скандалы и споры. Кстати, машины у среднего класса ну очень средние. Это в Нью-Йорке встретишь выпендреж, да и то Москва сегодня на сто очков впереди. А в провинции (повторяю, там-то и есть Америка) – унылая легковушка да трак. Траки, правда, здоровые – традиция такая, ну так и дом немаленький, так что кузов оправдан хозяйственным расчетом. Почему нет скоростных машин – да потому что везде, по всей Америке даже на федеральных хайвэях ограничение 65 миль в час, около 105 км по-нашему. Разрешается легкое головокружение – до 70 миль, дальше – Закон. Это на трассах, а как свернешь в сторону, к жилью – 45 миль, 30 миль. И все же так и едут! Же. Так на кой этот гребаный Феррари?

Копы не посмотрят на тачку – они на радар посмотрят. А если уж тормознут, вот тут Закон так Закон. Сиди мышью, руки на руле, не шевелись и улыбайся. Он сам подойдет, тогда и канючь подольше и смотри жалобно. А он, из-под козырька изучает и если вы – смазливая американочка, может и смилостивится, возвратив права и сказав:

—   Больше так не делайте, мэм. Счастливого пути.

Давеча вновь прибывший русский (приятель профессора) взял рент кар и на радостях свободы в стране свободы свободно притопил миль 100 по пустой трассе. Когда его прижал завывающий кар копов, он, по простодушию своему, вылез из машины, и, лыбясь, широко раскинув руки для объятий, пошел на побледневших копов, крича что-то радостное по-русски, вроде:

— Командир, что за дела, договоримся…

То есть «имся»  он не успел, так как получил страшной силы удар дубинкой по балде и очнулся уже мордой на капоте с наручниками сзади и обвинением в нападении на полицию. Зако-о-он, как сказал бы покойный Евдокимов.

При этом все ездят споро, но как-то спокойно, никто никому не мешает, подрезают слегка, но редко. Когда Татьяна этим отличалась (а её нетерпеливая натура мешала неторопливой езде), то сзади тут же раздавался возмущенный би-бик. Тогда она, не снижая скорости, вскидывала обе руки вверх, крутила ладошками и громком пела:

— Ну, сори, ну сори, сори, ну очень даже сори….

В субботу семья садится в две тачки и едет на шопинг.

Тут надобно отметить, что все товары в стране, в этих вот молах рассчитаны исключительно на средний класс. Тут диктатура большинства в 75% и в магазинах только то, что они покупают. А то, что они не купят, тут и нет. А они просто не знают, что еще может быть, кроме того, что они покупают. Поэтому, если им предложить то, что они не знают, они и покупать не будут. Потому что они этого никогда не покупали. Вот поэтому этого и нет.

Я долго ходил по одежному молу – разнообразие мучительное, но стоит приглядеться, как понимаешь, что всё примерно одно и то же, но в разных вариантах, как если крутить кубик Рубика – цвета меняются, а суть – нет. При этом – берут, но по каким соображениям – не вник. Вот идет тетя с телегой и методично, чуть не каждую десятую, хватает с вешалки кофточку и кидает себе на ход в тележку. Глаза отрешенные, алгоритм не понятен.

Я искал жене что-нибудь элегантное и часу на третьем нашел костюм а-ля Америка 50-х, в одном экземпляре и больше близко ничего не было – это из сотен тысяч разных бабьих тряпок. То же в мебельном – типичная Икея с американским налетом масштабности. Это касается, в основном, техники. В подвале дома, где я жил, стояла стиральная машина – вылитый ледокол Ленин по габаритам, рядом – сушилка мало меньше. Гриль выглядит как отрезанный капот с крыльями от дальнобойного трака, весь в хроме и пасть открывается вверх, как у бегемота.

Или вот этот обрыдший фаст. Не думайте, что одни унылые Макдоналдсы да Бигмаки  жуют в этой стране. В одном моле весь этаж был отдан едальням, их там было штук пятьдесят, да каких. Кухни всех стран мира были представлены небольшими забегаловками, торговавшими по принципу «плати один раз  и бери сколько съешь».  Правда, только в одну тарелку. Брать можно и для закусона на месте, а можно и на вынос – упакуют, завернут  и соусов надают за ту же цену. И всё отменно вкусное и с национальными  колоритами на любой каприз. Мы выбрали что-то южно острое и пряное, про которое профессор сказал, что он ручается и набрали мясных блюд разных и много. Передо мной по конвейеру с подносом (система как у нас была в совковых столовках)  шел здоровый негр, который клал из котла в свою тарелку мясо и тут же принимался, что есть своей могучей черной силы уминать это мясо в тарелке  гигантскими своими граблями, так что мясо там становилось раза в три меньше. Тогда он снова накладывал его сверху и опять прессовал со страшной силой. И так раз десять. При этом он еще успевал поворачиваться ко мне, приглашая жестами воспользоваться его технологией. Полагая, очевидно, что за свои 4 бакса из ситуации должно выжать все, что можно и притом буквально. Я все ждал, когда его осадит парень за прилавком, но он смотрел на эти негровые уминания хладнокровно, видно было, что такой метод накладки здесь не в новинку.

Но только не пейте в Америке кофе. Не надо.

Мы ехали по хайвэю, и  я захотел выпить кофе в Америке.

— Не надо – сказал профессор.

— Я хочу – ответил я.

— Ты его пить не станешь. Не сможешь.

— А я хочу – сказал я. И Татьяна послушно тормознула у первого хайвэистого хозяйства с заправкой, магазином, кафешкой с сортиром и мотелем, которые бывают здесь каждые миль  40 — 50. Кстати, упаси вас Бог отлить у лесочка на обочине – тут же настучат  все проезжающие и влупят вам копы по самое не балуй.

Так вот Татьяна тормознула, и я зашел в кафешку, где подрулил к стойке с хромоногим, звероподобного вида мексиканцем.

— Мне кофе – сказал я – с сахаром и со сливами.

— Какой стакан,  сэр? – спросил он.

— А какие есть?

— Большой, средний или малый.

— Покажите средний – попросил я, и он выставил  крынку с литр объемом. Я заказал малый стакан и передо мной был поставлен бумажный стаканище в пол-литра, куда хряк сыпанул из пакетика кофе и налил добре кипятка.

— А сахар, сливки – спросил я. Он молча указал куда-то мне за спину.  Сахар, сухое молоко, всё в порционных пакетиках, равно как кетчуп, майонез и горчица, были на столиках, за которыми полагалось стоять, как в наших старых забегаловках.

Я сыпанул по вкусу и вышел на улицу, чтобы сделать первый сладкий глоток с затяжкой.  И я его сделал.

Как вам сказать. Вот был в совке такой растворимый напиток «Летний» (20% кофе и 80% цикория). Так вот он  нектар богов рядом с той отравой, которую я хлебнул. Горячая гнусная вонь – это слабое, но близкое по смыслу наименование того, что я отведал. Стаканище со злым ядом отправился тут же в урну, а я долго еще не мог взять в толк, как можно умудриться так изгадить неплохой, в общем, продукт. И как они сами это пьют. Одна из странных загадок американской цивилизации.

Но страшнее всего в продмаге. Гектара два полок, забитых под завязку, всё пестрит и мелькает так, что начинается морская болезнь. Выбор сделать невозможно, здесь умерло бы целое стадо буридановых ослов. Американцы по этому городу жратвы бегут, вцепившись в тележки. Не будь у них опыта водил с детсада, грохот аварий стоял бы непрерывный. Но как-то уварачиваются и несутся  к одним им знакомым полкам.

И всё это при том одном обстоятельстве, что всё это дикое разнообразие на вкус как-то немного, м-м-м… однохренственно.  Куры, сосиски, гамбургеры, салат, сыр, колбаса – а это я щас чего съел? Чтой-то не понял.

Зато цены! О, великий Гермес, что за цены! На продукты – московские и ниже, на шмотки – в два-три раза ниже наших, хозтовары —  почти такие же, но опять ниже, ниже! И всё при том в несколько раз лучше, свежее, качественнее, надежнее. И всё продадут с нежнейшей улыбкой, как лучшему другу и больше половины – со скидкой. И скидок каких только нет! В тот день, что я туда зашел, была особая скидка для иностранцев. А? Каково? А потому, что канадцы часто едут к выходным и им такая вот преференция. А есть еще и сезонные и от фирмы и на отдельные товары и еще шут знает на что.

Нет, не один Дворкович мне не объяснит, отчего Джон с тугой мошной покупает всё в два раза дешевле, чем Иван с дыркой в кармане.  Эх!

Ладно, что еще делает средний класс в субботу? А суббота еще и для отдыха. Естественно, на природе. И тут разговор особый.

6. Субботний отдых

Как я говорил, работать американцы умеют и, по-видимому, любят. Работа это всё — дом, машина, телевизор, молы, жена, дети, барбекю, и вообще душевное спокойствие. Её отсутствие – крах американской мечты и вообще жизни. У американцев есть врожденная способность к постоянному вкалыванию и вот эта-то способность и сделала Америку Америкой. Европеец работать как-то еще да, но уже и не очень. Маховик крутится, поддал ему слегка – и ладно.  Мы здесь больше в истерике навалимся, вспотеем, да крепко сядем перекурить. А эти вот не спеша ногами упрутся, лбом уткнутся и пыхтят себе годами. Мужики, кстати, до 67 лет, бабы – до 63-х (там есть свои тонкости).

Но и янки уже не угнаться за встрепенувшимся Востоком. Ежели надменный китаец или кореец упрется, так он упрется сразу лет на пятьдесят, без передыху и только чахлым стариком усядется на коврик смотреть тусклым взглядом на опостылевший мир.  Нет, янки народ попроще. Отпыхтев своё дённое, он садится на любимый диван в своей ниф-нифовой вилле, ноги на столик, пиво – в морду, морду – в телевизор и чипсовый хруст. По выходным у него окрест масса возможностей.

В эрии обязательно местный здоровенный крытый бассейн, крытые же теннисные корты, спортзалы и гольф клубы. Платишь по сто баксов за клубную карту теннис-клаба и ходи круглый год. Я заглядывал туда и особой толпы народа не заметил.

Зато вот где народу было много, так это в местном Национальном парке. Что это такое? А это вот леса, за озера, только имеющие статус парка, границы, охрану и своих полицаев. Бывают парки локальные (местные), графства, штата и Федеральные. Въезд туда платный (пяток баксов), зато там есть  родные глазу стриженые газоны, а на них длинные деревянные столы со скамьями, за деревянные же навесы. Да торчат тут и там мангалы к твоим услугам и парковки тут же, в десяти метрах.

Я лично видел, как средняя семья вылезла из трака и принялась разгружаться. Коробки и ящики папа, мама и два увальня недоросля таскали минут десять и уставили им стол метров пять в длину весь.

— А здесь же вроде палаток ставить нельзя – сказал я.

— Нельзя – сказал профессор – а что?

— Так вон эти-то… еды же на неделю.

— Это – профессор опытным оком окинул стол – нет, это они всё сегодня съедят.

— Мама рóдная – сказал я.

Меж тем средний класс уже растопил мангал и клал на решетку первые котлеты и сосиски и кукурузу, на столе — караваи хлеба, да зелени, да консервы,  была уже вынута литровая бутыль кетчупа, чтоб придать хоть какой вкус этому всему, а из сумок всё что-то вынималось и раскладывалось.

При этом мы с профессором присели перекусить недалеко от них, вынув одну немецкую колбаску на двоих, да помидорчик, да  хлебушка, да две бутылки пива.

— Ты их не жалей – сказал профессор, перехватив мой взгляд – это они нас сейчас жалеют. Они точно решили, что мы два бомжа, порылись вот в помойке, нашли, что Бог послал и тому рады.

Пиво, кстати, как и другое спиртное в парке таком категорически возбраняется. Я в сотый раз сказал что-то об американских законах вообще и об этом в частности. На что профессор сказал:

— На каждый плохой закон всегда найдется ненадлежащее его исполнение.

Впрочем, даже пиво следовало сосать с оглядкой, не сколько из-за лесных копов, сколько соседей, которые блюсти Закон почитают за честь и долг посредством ябедничества, за что по нашему закону получили бы первый кнут.

А вот те, кто живет ближе к океану, и едут не в лес, а на побережье. Там тоже есть стрижеными газоны, с теми же столами и мангалами, только переходит эта зона отдыха не в озеро или лес, а в пляж, омываемый атлантическим приливом (я бывал на восточном побережье). Дорога в эту отдыхальню идет вдоль побережья, справа океан, слева ну о-о-очень дорогие дома. Т.е. они всё из той же фанеры и досок, только поболе, позатейливей, а главное – стоят на очень дорогой земле. Собственно, и цена самого дома часто определяется ценой земли, а цена земли – разными соображениями, как-то – видом на океан, социальным статусом соседей, близостью цивилизации и прочая.

Вдоль побережья небольшие магазинчики, где торгуют лобстерами, живыми, прямо из большого аквариума – на выбор. Здесь же его могут вам и сварить, если вы замыслили съесть его в прибрежном парке. А рядом харчевня «трех пескарей», где вам подадут очень вкусный суп из тех же лобстеров, креветок и еще чего-то на молочной основе. Всё это тоже упаковывается, так что, расположившись за деревянным столом на лужайке, можно хлебать супчик, а потом наслаждаться лобстером, глядя на океан и потягивая носом свежий бриз с запахом морской тины.

Но бывает и другой вид отдыха – коллективный. Это разговор особый и заслуживающий внимания хотя бы в силу того, что на вскидку янки не кажутся уж очень общающейся нацией. Но это не совсем так.

7. Блок-пати со свиньей

«Пати» — поход в гости, по-нашему. Они, эти пати, бывают разные. Есть застольные, есть стоячие, вроде нашего фуршета, когда в одной руке тарелка, в другой бокал (а в третьей – вилка, что ли?).  Я был в Америке и на тех и на других, общаясь с умными людьми. Это всё хорошо. Но есть и особый вид здешнего пати – блок-пати. Это вот что такое.

Есть, значит, эрия, а в ней несколько улиц. Квадрат из четырех улиц образует один блок. Стало быть, все в этом блоке – соседи. И вот один из  жителей блока, наиболее энергичный и крутой, раз в год зовет всех соседей блока на блок-пати. Правила здесь такие – могут придти соседи, а кроме того, каждый может пригласить еще и своих друзей, так что всего набирается человек 150 – 200. На задней лужайке устраивается простор для народа – столы, навесы, стулья, скамьи. Часто, если места мало, объединяются соседские лужайки, так что места хватает. Гостям не возбраняется приносить (точнее привозить) с собой свои раскладные стулья и считается хорошим тоном захватить что-нибудь из выпивки и закуски. Сами хозяева тоже выставляют, что Бог послал, но главный номер – здоровая свинья, которая целиком, с пятаком и ушами лежит в гигантском мангале на углях уже часов шесть и за которой хозяин следит лично. В нашем случае им был здоровый малый с короткой козлиной бородкой в темных очках и лысой головой. Он выглядел несколько пиратом, вид имел боевой, но на деле оказался школьным учителем. Стремительным шагом Петра Великого он шагал по лужайке, распоряжался, командовал, ни на кого не обращая внимания.

Народ меж тем собирался и являл собой публику крайне разношерстную. Отдельно на веранде сидели чистенькие свежие старушки, старики ветеранского вида, нескладные молодухи таскали тарелки на столы, молодежь сосала пиво и гоготала, а дети возле музыкальной эстрадки орали  в караоке так невыносимо, что я изредка постанывал. Но детей здесь до отрочества воспитывать не принято, так они, падлы, и резвятся.  Воспитание здесь заменяется естественностью, которая нам видится развязностью.

Мы сели на скамью, с другой стороны которой скушно сидели добродушный папаша под 160 кг, добродушная мамаша под 100, все лет под сорок, мрачный прыщавый подросток и веселая толстая дочка годов на семь. Она тут же убежала к детям и, как позже выяснилось, была единственным связующим звеном. Её подруга – дочь хозяев, тоже, конечно, могла позвать своих друзей, вот она и позвала подругу со всей семьей.

— Вы тут знаете кого-нибудь? – спросил нас папаша

— Никого – сказали мы – а вы?

— Тоже никого – сказал он – вот, сыну это не нравится, хочет домой.

— Взаимно – сказал я – но ведь нужно дождаться свинью.

Парень оглянулся на мангал, взял мой аргумент в соображение и все они хором сказали:

— Да, свинью мы подождем.

Папаша оказался шофером, т.е. жизнь столкнула меня с самой типичной американской семьей. Благожелательность, казалось, витала над ними легким облаком.

Заговорили про выборы.

— А вот скажите – сказал я – какое бы главное напутствие вы дали будущему президенту? Что сегодня главное для страны?

Легкое облако исчезло и глаза его сверкнули.

— Бензин должен быть дешевле четырех долларов за галлон – отчеканил он – это вам скажет любой простой американец. Еще недавно он был доллар за галлон! Доллар!!! А теперь четыре!

Я стал пересчитывать в литры.

— Так и у нас примерно так же – сказал я.

Он поинтересовался, где это – так же.

— Россия! – воскликнул он – и как там у вас демократия? Я слышал, она что-то не очень.

Мне показалось, что он интересуется не собственно Россией, а состоянием здоровья демократии в ней.

— Сейчас уже получше – сказал я – сначала было, чуть не померла, а нынче вот оправляется.

— Это хорошо – серьезно сказал он.

Я вышел покурить перед домом (на лужайке возбранялось) и увидал диво – длинный ряд чопперов «Харлеев» красоты невыносимой. Хром сверкает, дуги руля изогнуты рогами, седло низкое – мучительно готов взреветь. Тут же, возле гаража стояли байкеры – банданы, бороды, темные очки, непроницаемые рожи, татуировки на руках и  кожаные штаны. Они стояли своей кучкой с намертво приклеенной к руке бутылкой пива. Это последние миражи уходящей американской свободы прерий и беззаботных ездоков. Видели бы вы, как потомок ковбоев Мальборо сидит на своем «Харлее», как рычит этот зверь, как гордо вздернуты руки в кожаных крагах на рога руля, как гордо несется бородатый байкер по хайвею! И упоительное чувство независимости рвется из груди и отражается в зеркальных очках ослепительное солнце Свободы. И решительно седок подымает скорость с разрешенных 45 миль в час до 47-ми!!! Вот оно – безумие смелости и отваги!

Вернувшись, я обнаружил, что  дети, встав у караоке в ряд, вдруг нестройно завопили… Национальный гимн США! Этого я, признаться, совсем не ожидал. И тут же развалившийся в шезлонгах народ стал подыматься и скоро вся поляна стояла навытяжку – молодухи, парни, тут же снявшие бейсболки, толстые дядьки и худые старики, байкеры — все стояли и торжественно слушали фальшивое детское пищанье вразнобой. Торжественность и серьёзность момента наличествовали на всех лицах и только с последними словами «of the brave!» раздался отчаянный вопль хозяина.

Оказалось,  под звуки гимна загорелась свинья  и все кинулись её тушить, кто пепси, кто – пивом. Хряк лежал обугленный и навевал нехорошие ассоциации.

Вообще, надо сказать, живого общения было мало, все как-то кучковались, как пришли.  Ритуал внезапной встречи знакомого примерно таков:

— Ха-а-а-ай!!! (крайняя степень восторга  и умиления)

— Ха-а-ай!

— Как ты?

— Файн. Как ты?

— файн. Увидимся!

— Увидимся!

И – в стороны.

Свинья, кстати, оказалась на удивление пресной и безвкусной. Говорят, это порода такая – совсем без жира, одно мясо, да и то – как местные сосиски. Надо же – и свинью мутировали под Макдоналдс.

Мы ушли в разгар пати, поскольку свинья уже лежала одной черной мордой с одной стороны противня и жареным хвостиком – с другой, водки тут не было, а пиво больше не лезло.

Я потом думал – вот зачем это всё устраивается? Мне кажется, в отсутствие постоянного общения ребятам этим нужна некая форма социальной солидарности, знак, по которому узнаешь «своего» и тем погасишь возможный конфликт. Многие живут рядом и при встрече рефлекс сработает – О! Вместе свинью ели – и тут же приветственный «хай», «мы с тобой одной крови, ты и я». Такого заряда хватает, видимо, на год.

Татьяна познакомила меня со Стивом, который вот таким манером устраивал для соседей «блок пати» целых десять лет. Потом перестал – уехал его друг, главный спец по свиньям. После чего прошло уже лет шесть, но никто из тех, кто регулярно кормился этими свиньями, ни разу не позвал Стива к себе хоть на гамбургер.

Не прочны, ох не прочны свинские связи.

Слово о свободе

Да, это очень свободная страна. Настолько свободная, что все давно свободно о свободе договорились. И теперь здесь на каждом углу поставлено законов как заборов, чтобы этой свободе ничто не угрожало. Законов об охране свободы много и каждый американец их знает и чтит.

Запомните, московские идеологи, свобода это не когда всё можно, что хочу (это наша воля русская), а когда вокруг все накрепко договорились о том, что можно, а что нельзя. И когда всех это совершенно устраивает.

Свобода – это когда  всем нравится то, что можно и не нравится то, что нельзя. Потому что то, что можно – это свобода, а то, что нельзя – угроза свободе.  Свобода нуждается в законе, как дикий мустанг – в загоне.  Иначе – сбежит, лови её потом.

8. Наши будни

Жизнь моя в Америке была живой и содержательной. Профессор и Татьяна сводили меня с умными людьми, возили на тусовки, устраивали их сами, таскали по Университетам и каждое утро заставляли делать мучительный выбор.

— Что ты хочешь сегодня – говорила Татьяна, и затем следовало с десяток «или», в которых я совершенно терялся.

— Давай на Ниагару, что ли – нерешительно говорил я – там и  Университет Баффало рядом.

— О′кэй – говорила  Таня и вдруг начинала пронзительно кричать, подзывая мужа. Тот вбегал стремглав и ему сообщалась диспозиция.

Плохо было то, что мне совершенно не давали тратить деньги. Только я лез в карман, скажем, заплатить за въезд на платный хайвэй, как Татьяна начинала кричать:

— Нет, не смей, руку, руку ему держи, заламывай!

Я часто просил её взять меня в магазин.

— Не возьму – говорила она — ты хулиганить начнешь.

Один раз мне это удалось. Стоя у кассы, Таня делала так много движений руками, что не всегда успевала сама за ними следить. Так она выхватила карточку из портмоне,  положила ее, продолжая перебирать продукты, положила сверху портмоне и карточка, естественно, скрылась с глаз.

— Где, где она – причитала Татьяна – я её вынимала или не вынимала? Нет, я знаю, где я её забыла, точно, да именно там…

— Миша – обратилась она ко мне с мукой на лице – дай, пожалуйста, 40 долларов. Я потом верну.

С наглой довольной ухмылкой я дал деньги, а она их – кассирше. Тут же подняла кошелек и издала вопль невероятной силы.

— Деньги! Верните деньги – вопила она – вот она, вот!

Но было поздно, чек уже пробили.

Неподалеку от кассы я танцевал джигу.

Другой раз с профессором мы пошли в магазин за выпивкой, набрали много и я, зная мягкий его нрав, твердо заявил, что платить буду я. Профессор промолчал и, пользуясь моей задержкой у полок, подкрался к кассе. Там он тихо сообщил кассиру-мексиканцу что мои доллары фальшивые и уже сунул свою кредитку в щель. Заметив подвох, я кинулся к кассе, крича:

— Я плачу!

— Сожалею сэр – сказал радостный кассир профессору (они там все радостные) – у него настоящие. Я проверил.

Профессор помрачнел и потом, на протяжении дня, несколько раз повторял:

— Нет, Это нехорошо. Неправильно. Это мне не понравилось.

К вечеру я, наконец, сообразил, что действительно серьезно испортил ему настроение.

В ресторане я только искоса глянул на счет,  как Татьяна тихо и медленно сказала:

— Только посмей.

Я посмотрел на нее и понял, что эта женщина способна на всё.

Машину она на длинной дистанции водила так – громкая музыка, правая нога в пол, левая задрана на торпедо (пальцы упираются в ветровое стекло), ладошки в такт шлепают по рулю, а сама она громко подпевает и подергивает головой. Профессор сидит молча, но затылок его напряжен.

Кстати, Ниагарский водопад. Скажу про него одно – он падает. И делает это с чувством. Я раньше никогда не видел, чтоб так падали. С таким разгоном вначале и с такой катастрофой в конце.

Смотреть на это можно долго, навалившись на перила. Мускулы потоков накачены как у культуриста. Они наливаются силой на камнях и с ревом несутся вниз. Там, в бездне, один нескончаемый взрыв. Водяная пыль встает гигантским облаком и уходит в небо. Дальше от водопада, внизу, река сначала кипит, потом несет на себе пену и стада чаек, которые хватают охреневшую от пережитого рыбу.

Там ходят пароходики с туристами. При подходе к водопаду толпа на борту начинает орать так, что даже слышно сверху, шут знает, от каких эмоций. Сверху ничего такого не заметно. Честно говоря, впечатление от этого грохота быстро притупляется. Может быть, я не натуралист, но наблюдения за человеческой природой, по-моему, интереснее.

Вот вам одно. Возле водопада мы наткнулись на американо-мексиканскую свадьбу,  для которой Ниагара была, как видно, значимой частью свадебной церемонии. Оно бы и ладно,, но каковы персонажи!

Жених крупной дородности краснорожий парень  в чем-то красно-черном празднично мексиканском, сосредоточенный и счастливый. Невеста здоровая дебелая деваха в красно-белом, мексиканском же, с растерянной улыбкой на темной образине. И далее по списку все как на подбор здоровые, рослые, мордатые и важные до невозможности – родители и гости, друзья жениха, подружки невесты – сплошной праздник налитой плоти и пример среднего класса в южном колорите.  Плюс гитары и какая-то «Бесамэ мучо»  с лихим перебором. Красота. По-американски.

Или, вот, к примеру, Татьяна. Она человек очень благожелательный и еще более энергичный.  Порой темп, ею взятый, опережает возможности мыслительной реакции.

Вариант. С утра Таня, которая обычно перемещается по дому на 3-ей скорости, вдруг переходит на 5-ю и начинает носиться в ограниченном пространстве с видом крайне растерянным. Она обнаружила пропажу кошелька, который для американца вообще – всё. Там права, набор кредиток всех видов и назначений и вообще.

Татьяна, значит, носится и не понимает того, что на такой скорости она не в состоянии сфокусироваться на объекте, даже если он будет у нее на пути. При этом она бормочет, что точно оставила портмоне то ли у турка, то ли в спорт зале.  Когда она в очередной раз появилась из спальни и скрылась в кухне, я встал с дивана, поднял сумочку, мимо которой она пробежала уже одиннадцать раз и вынул оттуда кошелек и долго потом не мог отдышаться от проявленной благодарности.

Профессор, хоть и выглядит моложаво, муж степенный и рассудительный. Таня всегда зовет мужа несколько раз, переходя с громкого гласа на отчаянный вопль. Профессор отвечает не сразу, поскольку погружен в свои мысли, из которых медленно всплывает на поверхность быта. Я его часто расспрашиваю о здешних нравах, в ответ он всегда молчит.

Погодя, я спрашиваю:

— Это ты думаешь над вопросом или так вообще?

На что он отвечает:

— Это я размышляю над твоим вопросом.

Потом я перестал спрашивать и просто ждал. Это порой приводило к тому, что профессор, размышляя, уходил в сторону, а потом забывал тему вместе со мной. Через полчаса беседы о другом, профессор вдруг говорил:

— Да, прости, вот видишь ли… – и следовал обстоятельный ответ.

— Интересно. А ты это к чему?

— Так ты же спрашивал.

— Когда?

Интеллигентность и деликатность моих друзей порой, на мой взгляд, зашкаливала.

— Миша – говорила Таня – тут звонил муж, он очень извиняется, что когда час назад он ел на кухне бутерброды, а ты проходил мимо, он не пригласил тебя. Он переживает.

Т.е. он уехал, долго думал об этом позорном факте и позвонил жене. Ну что тут сказать? Только «дык, ёлы-палы».

Сама Татьяна, выделив мне комнату внизу, неизменно спрашивала:

— Мишенька, можно я войду в твою комнату, там в комоде мне надо…

Сначала я только смущенно пыхтел и разводил руками, но потом смирился и, сидя на диване в гостиной, говорил:

— Только постучи сначала.

В один из дней мы устраивали «пати» для ученых мужей и дам. Татьяна превратилась из свежего бриза в средней силы тайфун и мне захотелось надеть спасжилет. Вот вам меню на 14 человек. Привожу из тех соображений, чтоб вы знали, чем вас никогда не накормят в средней американской семье:

1. «Сациви» по рецепту Похлёбкина.

2. Свинина с грибами и луком тушеная.

3. Свинина с капустой тушеная.

4. Помидоры, фаршированные мясом, запеченные.

5. Русские блины

6. Фрукты, орешки – разные

7. Вода, пепси, сок.

8. Водка, виски, ром, вино разное.

9. Хлеб разных сортов.

10. Кофе растворимый вкусный, чай крепкий вкусный же.

11. Печенье, пирожное.

12. Патока.

Впрочем, сосед, эксцентричный Робин, (кстати, миллионер) как-то раз пригласил нас к себе и подчевал здоровенным куском мяса, который делал   24 часа в кастрюле с каким-то прибором, поддерживающим постоянную температуру. Попробовав, я подумал, что хватило бы и 2-х часов, но вслух не сказал.

В кабинете Робина, который служил в береговой охране США 20 лет, висит портрет деда – настоящего ковбоя. Дед – вылитый Юл Бриннер с жестким взглядом, в шляпе на лысый череп и с сигарой в зубах. Дед на фото с палкой, а рядом юный Робин. Этой самой палкой, гордо сообщил Робин, дед колотил его в 4 утра, подымая на работу по ферме.

В гараже у него стоит «Харлей», в который хозяин вложил уже 30 тысяч зеленых  и который по нажатию кнопки взревел как тиранозавр. Рядом «Мерседес», в который вставлен другой мотор на 600 лошадей и даже кузов новый, из литого алюминия, заказанный в Европе. У этого зверя скорость 300 миль при разрешенных 65-ти.

— Зачем тогда? – спрашиваю.

— Хочу – говорит.

Но это оригинал, а прочие накормят вас сосисками из гриля – символом американской свободы.

9. Свобода и вера

Американцы по праву гордятся свободой не только сосисок, но и  вероисповедания, ведь многие их предки бежали от религиозных распрей Европы, а свобода гарантирует любому уважение его веры. Религиозные общины Америки как товары в моле – несть им числа. Лютеране, баптисты, методисты – это только стволы, а от них отходят бесконечные ветви. В небольшом городке, где я недолго жил, церквей и молитвенных домов разных общин было что грибов после дождя и все разные, на любой вкус и каприз. Все открыты только по воскресеньям и исправно собирают свою паству, где горстку, а где – пожалуй, и пачку.

Как-то я неожиданно наткнулся на табличку возле храма, гласившую – «Славянская Церковь полного Евангелия», т.е. отечественных пятидесятников, которые добрались и в эти места. Бог весь, сколько паствы набирают они в этом провинциальном городе, открылись, говорят, недавно. Есть негритянские церкви, куда заходят даже белые, послушать знаменитые «спиричуэл», нашел я и Православный храм Зарубежной Церкви. Храм небольшой, но имеет, как полагается, снаружи большую парковку, а внутри – двадцать старушек, да несколько американцев. Оттого Литургия ведется по-русски и тут же перевод по-английски.

Старушки совершенно как в России, в платочках, со смиренным выражением лица. Забавно, как семенит такая бабушка после службы, вдруг открывает дверь старого «Кадиллака», садится, охая, за руль, крестится, да лихо выезжает с парковки.

У греков картина иная – большой православный комплекс, более похожий на концертное здание – фойе, современная архитектура, с двух сторон  вход в «кинозал», где действительно ряды удобных кресел, в которых все сидят себе, ровно католики. Зал имеет наклон к алтарю, точно, как в кинозалах, на креслах сзади столики для удобства чтения. На «Евангелии», правда, народ встает, но потом все вновь садятся. Народу много, я насчитал человек триста, разного возраста и пола. Это, собственно и есть не токмо храм, но и культурный центр. В фойе много объявлений, в частности – о грядущем греческом фестивале в начале июня с большой и веселой программой.

Отношение к религии не более чем ко всему остальному – это уж Старосветская традиция. «Распорядок недели: теннис – среда, бассейн – вторник, пятница, шопинг – суббота, храм – воскресенье». Конечно, никому тут в голову не втемяшится спорить о роли религии в обществе, можно ли ее в школе преподавать или нельзя. Есть и есть, хочешь – учи, не хочешь – в бассейн, на корт или куда там тебя еще.

Нет, оно конечно, верить полагается, это – свобода, но куда ты там ходишь, в какую общину, как ты там камлаешь – это дело твоё  это ты сам там, как знаешь. Правда и здесь последнее время появились вечно обиженные на весь свет исламисты, ушам которых больно слышать, как Президент поздравляет нацию с Рождеством. В этих чувствительных ушах вообще от много чего шипит сера, и средние американцы уже морщатся. Вот тоже новая напасть, только негров угомонили кое-как, афро-американцами назвали, расшаркались, в кандидаты, вон, выставили, теперь эти возникать стали. Что ж за наказание такое? И вот уже нацию поздравляют с «Новогодними праздниками» вместо Рождества, а с ёлки перед Белым Домом убирают Рождественскую звезду  — очам правоверных от неё тоже больно.

Это всё американцам непонятно – да хоть в табуретку верь, только чего на нас обижаться, я же на нее не сажусь? Но политкорректность нынче стоит на страже свободы и оттого  думай чего хочешь, а молчи в тряпку – свобода дороже слов.

Это вообще забавная тенденция – вот во Франции запретили в школах девочкам носить платки. То есть носить можно, но если по религиозным убеждениям – то нельзя. Но вот ежели я штаны ношу по религиозным убеждениям, тогда что? Тоже нельзя? Без штанов, что ли, теперь? Ну, французы ладно, они Бастилию брали, но от янки я лично такого не ждал. Всё-таки кольты, ковбои, Баффало Биллы, Скарлеты Хары и прочие Декларации. Нда-с.

Ну, ладно, а мы ехали в Джорданвилль,  где располагается Свято-Троицкий мужской монастырь и резиденция Первоиерарха русской Православной Церкви Зарубежом. Вот где масштабы Америки не сравнимы с российскими. Во-первых, его невозможно найти, ни по карте, ни по навигатору, ни на местности — нет ни одного указателя, хотя расположен он на далеком отшибе от трассы. Здесь живут по принципу «кому надо тот найдет». А во-вторых, когда мы, поплутав, всё же подъехали к его вратам, то попали в сонное царство. Кругом было не души. Небольшой храм был закрыт, я прошел во двор и никого там не обнаружил. В монастыре насельников пятьдесят человек, да семинария на столько же, да паломники – должны же быть люди? И точно – в дальнем конце двора под голубой елью копался чернявый человек в подряснике.

— Бог в помощь – сказал я  — не подскажите, где тут книжная лавка?

В ответ он на ломаном английском сказал, что разумеет только по-испански. Но, желая видимо мне угодить, ткнул пальцем в одну дверь. За ней была лестница, поднявшись по которой я очутился в братских общежительных покоях, откуда меня стремглав вывел, взявши за рукав, молодой человек в подряснике – то ли брат, то ли семинарист. Он хоть говорил на родном языке, но был немногословен и отвел только к лавке, заметив, что она сейчас, верно, закрыта.

Но она была открыта и нас ласково приветствовал молодой монах в очках.

— Что-то у вас тут никого не видать – сказал я – где же братия и… вообще?

— Братия на послушаниях – ответствовал он коротко и взялся помочь нам что-то купить, повторяя при этом:

— Это всё из России, это всё вы в Москве купите. Там нынче всего много. Это? Это тоже из Москвы. Тут местного ничего нет… и крестики из России…

Он добавил, что храм откроется в четыре часа и мы были таковы. На улице я действительно увидал монаха на послушании – это был совсем седенький старичок с мягким выражением лица. Он сидел несколько боком на газонокосилке в выцветшем подряснике и косил травку на лужайке перед монастырем – очевидно страшный Закон достигал и до этой тихой обители.

В ожидании отворения храма я стал листать брошюру «Православная жизнь» — скромное издание монастыря за февраль 2008 года, которую мне монах вручил бесплатно и там, в частности, прочел следующее:

«Нижегородский митрополит Сергий (Старгородский)… присвоив права пребывавшего в заточении Первоиерарха Русской церкви,… обнародовал Декларацию о признании им богоборческой Советской власти законной.

Какое страшное предательство свершилось на Русской земле!

Конечно, нынешние апологеты сергианства нашли оправдание своей слабости  — надо, дескать, спасения ради Церкви… пойти на всё, даже если это измена Христу.

Какая ложь и какое неверие. Не этому учил Христос».

(Виталий Шумило «Схи-архимандрит Лаврентий и его время»)

Напомню, читатель, брошюра издана в феврале 2008, если это кому что говорит.

Меж тем храм всё пребывал в затворении, и я спросил прошедшего мимо монаха с ведром (первого за полчаса):

— Что не открывают? Уж пятый час.

— А вы постучите – ответил он с американским акцентом – бывает, что забывают открыть. Ах, нет, сегодня четверг, сегодня позже служба…

Мы подождали еще минут двадцать, да так и ушли, более никого не встретив. Сам монастырь крайне невелик, имеет два новых корпуса, задний хозяйственный двор, видом очень русский, даже с большой русской лужей посреди двора, да напротив, через дорогу – скромное здание семинарии, вот и весь сказ.  Конечно, нам не повезло, и здесь бывают более оживленные времена, но масштабы, конечно, несоизмеримы. У всей            Русской Церкви Зарубежом 300 приходов – это в Америке, Австралии да Новой Зеландии (если не ошибаюсь), да несколько монастырей. Посмотрите на Россию, в которой нынче 15000 приходов, да свыше 700 монастырей и умножение идет такими темпами, что не угонишься считать.

В Америке всё провинциальное, всё хоть и удобно и обустроено, да как-то глуховато. Такая уж страна.

10. Кампусы

Кампусы – это университетские городки, которые я бы назвал просто городами. Уверяю вас, эти города поражают воображение. Помните, как в сказке: «А чьи это поля?» – «маркиза Карабаса», «А чьи это леса?» — «маркиза Карабаса».

Так вот едешь по окраине Бостона, типичная окраинная улица в два этажа с магазинами и кафешками.

— А где же Гарвард?

— А вот уже начался.

— Где?

— Да везде.

Улицы, кварталы общежитий, кварталы домов профессуры, учебные, административные корпуса, церкви, скверы, здание полиции Гарварда, снова общаги.  Да что Гарвард или Колумбийский Университет – это всё же элита. Но вот провинциальный Сиракузский Университет – вот вам типичный американский кампус.

Вначале двухэтажные, с отдельными входами общаги на пригорке среди стриженного газона, потом спортивный центр, потом бассейн крытый, потом здоровенная больница, далее крытые тенистые корты, поля для гольфа – всё это маркизово, бишь университетское. А это что? Гигантский, крытый же стадион, мало чем меньше нашего на Проспекте Мира – для бейсбола, баскетбола и прочая – Сиракузы, как уважающий себя Университет, имеет свои команды национального уровня.

Что же касается  самого храма науки, то тут их под сто, храмов, т.е. около сотни монументальных и величественных зданий разных калладжей и graduate school, начиная со зданий конца 18 века и кончая только что отстроенными, темного стекла и светлого мрамора. Есть, как водится, большая главная площадь для церемоний и тусовок, точнее луг с газоном гектара на два.

Всего тут 16 000 студентов. Сначала учатся в collage четыре года, за которые надо «взять» 40 разных курсов и получить звание бакалавра. Потом, коли башки много, иди в graduate school еще на два года и будешь магистром или, как здесь принято – мастером.

Курсов какая-то куча – я листал толстую книгу и подсчитать не мог. Зато нашел курс «Русский язык, литература и история».

— Много человек на курсе?

— На этом вообще никого. Закрыли, нет желающих. В конце 90-х еще были, а в 2001 закрыли – было меньше 5 студентов.

К России здесь интерес угас, хотя еще недавно был и довольно высокий. Объясняется просто – есть работа – есть спрос на специальность, нет работы — нет интереса. Пятнадцать лет назад Россия была очень интересна, поскольку тут всерьез рассчитывали на то, что вот-вот поедут туда сотни, если не тысячи специалистов осваивать бескрайние просторы (не они первые, я чай, рассчитывали). Но освоение отложилось на неопределенный срок и спрос исчез. Зато он растет на кафедре «Изучение геев, лесбиянок, бисексуалов и трансвеститов». А как же – большая актуальная тема, работа в разных социальных организациях помощи убогим, в смысле равноправным, политкорректность, опять же,  научные изыскания.

Американский анекдот:

«- Скажите, вы феминистка?

— Да.

— Как это по-женски!».

Народ в кампусе ходит непонятный, в смысле – не определишь, кто есть кто. Мы с профессором сидели у него в кабинете, как вдруг зашел другой профессор, взял зачем-то мусорное ведро и через минуту принес обратно. Ну, мало ли что. Был он с такой же бородой, в таких же джинсах и свитере. Позже я встретил его в коридоре, он толках тележку со шваброй и ведром. Дело было в выходной и я спросил:

— Что и тут субботники?

— Какие субботники?

— А вот твой коллега   со шваброй шестерит.

— Это уборщик.

На улице мы сели в старенький трак «Тойота»,  а тот – в новую недешевую тачку. Поди разбери – всем плевать, кто во что одет, кто на чем ездит – свобода.

Охватывая габариты провинциального Университета я всё силился понять, это ж сколько у них тут денег? Новый ректор собирается расширять кампус в сторону города, стало быть, надо сносить целые старые жилые кварталы, да строить на их месте своё, да при том и так каждый год всё тут что-то воздвигают – сам видел только законченный шикарный корпус, еще без газона, но к сентябрю он уже заработает.

В кафе сели за столик. За соседним сидела девушка в инвалидном кресле, прислушалась и тут же сообщила по-русски, что она из Украины, сначала училась в другом университете, теперь вот тут. Учится по гранту для инвалидов. В Америке уже семь лет и собирается учиться дальше. Русские есть, но очень мало. И она углубилась в учебник математики.

Мы ехали с профессором вдоль роскошных преподавательских вилл и я спросил:

— А как тут с качеством образования?

— Хреново.

— Отчего?

— Кадров не хватает. Вот воруем по всему миру, а всё одно мало. Америка большая, университетов три тыщи по стране, у многих денег больше, чем у нас – переманивают.

Вот так. Проблемы, чтоб их. Не читайте эти строки, молодые российские ученые, очень вас прошу.

11. Интеллектуалы

Конечно, кроме простых американцев, в стране есть непростые американцы – это интеллектуалы. Собственно, я ехал именно что пообщаться с ними, что и делал периодически в разных городах. Это публика особая. В смысле, отличная от остальной сиволапой, а так – все умные и образованные люди похожи, где б не жили.
Я общался с элитой, из разряда научной и творческой, да нашлись еще два миллионера, не мульти, а так себе – средней руки. Тут следует сказать, что интереса к России действительно немного, к тому же ученое сообщество обладает научной осторожностью и  почитает за благо воздержаться от встречи, если она не носит официального характера (а мои контакты были, в основном, неформальными).

Заинтересованность проявляют либо просто люди широкого круга интересов либо те, кто, так или иначе, включил Россию в сферу своих профессиональных навыков. Я много расспрашивал их о нынешней Америке и особо интересовался наличием стратегии развития на долгосрочную перспективу. Услышанное можно свести к следующим лейтмотивам:

Мотив 1-й. Америка в кризисе. Прежде всего, это кризис национальных ценностей. То, что было «американской мечтой», уходит в прошлое. Сегодня страна расколота, пока еще большая половина – это традиционная Америка, а меньшая и почти уже равная первой – это общество «free lunch» (примерно  «халявная жратва»), т.е. люди с психологией иждивенцев. Эти люди не хотят создавать будущее Америки, они лишь пользуются благами ее настоящего.  Они не хотят вписываться в национальную этику, но требуют прав и свобод наравне с остальными.

Справка:

Источником словосочетания «Американская мечта» считается исторический трактат Джеймса Адамса, озаглавленный «Эпика Америки» (англ. The Epic of America, 1931): «…американская мечта о стране, где жизнь каждого человека будет лучше, богаче и полнее, где у каждого будет возможность получить то, чего он заслуживает»

Мотив 2-й. В политике нет масштабных национальных лидеров. Причем уже долгое время. Нынешняя троица не вызывает уважения, а лишь занимает народ противоборством.  Личности уровня Рузвельта, Кеннеди, или хотя бы Рейгана сегодня нет и в перспективе. Это очень тревожный показатель того, что политическая элита стала, по существу, кастовой. Она забила все каналы общественного мнения, считая себя единственной мыслительной силой в стране. А силу её можно выразить в следующей цитате Буша: «Потребовалось время, чтобы мы оказались там, где сейчас находимся. Потребуется время, чтобы это изменить».

А вот, кстати, характерные черты кандидатов:

Обама как-то высказался: «Мы живет в лучшей стране мира. Это надо изменить».

Хиллари Клинтон, съезжая из Белого Дома, прихватила с собой картины и подсвечники. Был большой скандал, она вернула, сказав, что перепутала краденое со своими вещами.

Маккейн – практик, но он кондовый консерватор, он видит Америку позади, а не впереди нынешней.

Один живой профессор, обсуждая со мной предвыборные дела, сказал:

— Кто бы ни выиграл, мы получим очень плохого президента. Но зато какое у нас перед этим будет хорошее шоу!  Это надо будет видеть, это нельзя пропустить!

При всём том интеллектуальная элита за Обаму, считая его наиболее близким себе по духу, но многие согласны в том, что выиграет Маккейн и это будет отвратительно.

Мотив 3-й.  Интеллектуальная элита Америки расколота, в ней нет национальной солидарности, во-первых, во-вторых, она потеряла влияние на элиту политическую, её голос не слышен, и, в-третьих – интеллектуальная элита сама сегодня не может дать Америки новый взгляд на мир, не в состоянии выработать стратегию национального развития.

Наблюдение.

Политкорректность запугала американскую элиту до смерти. Есть вещи, которые полагается говорить вслух даже, если тебя от этого тошнит. Так, например, есть три варианта отношения к войне в Ираке:

1. Официальная и произносимая вслух – борьба за демократию и против терроризма, защита безопасности страны.

2. Неофициальная и обсуждаемая в очень узком кругу – очень большой бизнес очень небольшого круга лиц в верхних эшелонах власти

3. Крамольная, которую можно только думать – военная экспансия по контролю над миром (и нефтяными ресурсами).

Таким образом, элита не участвует в формировании ценностей, что было свойственно для страны еще в середине и даже последней трети прошлого века.

Правда, тут  есть National Research Counsel – научный центр, который готовит правительству доклады, куда, в какие исследования вкладывать деньги – по всем научным направлениям. Но этот центр помогает тратить деньги, а не делать политику.

Итак, налицо три кризиса – кризис ценностей, кризис власти и кризис элиты. Конечно, и запас интеллекта и запас ресурсов и запас веры у страны такой, что мировое лидерство будет инерционно обеспечено еще как минимум на полвека. В этом убеждены почти все. Но так же убеждены в том, что Америке надо научиться не воевать, а договариваться. Кое-что уже получается – Каддафи, Палестина, Северная Корея, но сегодня этого уже мало. Мало уметь договариваться с врагами, надо уметь создавать новых партнеров. При этом многие особо подчеркивают, что Америке и Европа совершенно разные вещи и не надо связывать их более чем это есть на деле. Европа – инструмент Америки, но уже довольно расхлябанный – чаще бьет по пальцам, чем по гвоздям.

О России

Как я уже говорил, в здешнем общества после развала Союза было очень много разговоров о том, что теперь Америка должна взять на себя заботу о судьбе мира и, в частности, России. То есть не о том, брать или не брать, а как эту заботу брать и как решать судьбу. Когда в самый момент раздумий о решении судьбы России в мечтательном воздухе вдруг сгустилось жесткое лицо Путина, интерес к России быстро затух. Остался неприятный осадок, с которым некоторые борются до сих пор.

Конечно, Путин – полицейский (о Медведеве пока никто не говорит). Но России необходима сильная власть, поскольку традиции России выражаются в твердой централизованной власти. Сегодня Россия становится сильнее – это видно отчетливо. Но если в ближайшем будущем в стране не будет восстановлена система права, система независимых судов (а это основа права) – то нас неизбежно ждет тоталитаризм беззакония и новые социальные потрясения.

Инструмент восстановления системы права – воля федеральной власти.

Особый интерес вызвала наша книга по элите, по поводу которой было сказано, что российская элита гораздо многообразней и содержательней местной, хотя, видимо, и страдает теми же недугами.

Конечно, мнения высказывались разные, порой достаточно радикальные. Так, например, один видный ученый, комментируя действия кремлевских властей, говорил примерно так:

— «Они хотят стать западной элитой. И для этого используют страну. Рвутся в Европу и всех уверяют, что они тоже Европа. И того они не ведают, что для Европы они шпана. И всегда будут шпаной. И всегда, кстати, были – тут он помолчал и добавил – к тому же они и есть шпана. Те, впрочем, не лучше, но у них есть свои правила. Договорились за столетия. А с Кремлем никто по-хорошему договариваться не будет. Только если кулак в нос ткнуть. Но тогда они и начнут: «что мы говорили, шпана угрожает!». Но провоцировать всегда будут».

Так вот, дорогие мои москвичи. Так что давайте договариваться с американской элитой – она и смышленей как-то и во многом схожа с нашей. Хотя бы в своей интеллектуальной растерянности.

12. Пустые города

Может, вы думаете, что американская элита живет в городах, подобно нашей? Ан нет, живёт она всё в тех же лесах, в фанерных домах, в городках Москва, Венеция, Копенгаген, Лондон, Париж, Брюссель, Сиракузы – короче, возьмите карту Европы и говорите вслух всё подряд – вот вам все американские провинциальные ПГТ.

А кто же живет в городах? Да никто. Они стоят пустыми  и производят жутковатое впечатление. Нет, есть толпы Нью-Йорка, Фриско, Лос-Анджелеса, но это такие специальные гигаполисы для толпы и тусовки. А обычные Бостоны, Баффалы и прочие Чикаги – вот там-то настоящая тоска и возьмет. Отчего же так? А оттого, что обычный средний американец сядет утром в свой кар, доедет до центра города, въедет на подземную парковку, подымется на лифте в свой офис, отпотеет там положенное и сверх того, спустится вниз на лифте, сядет в кар и уедет в свою лесную эрию. Где вы в городе его увидите?

Нет, люди в городе живут, но совсем бедные, которые даже на хилый дом наскрести не могут. Стоит на перекрестке негр в широченных штанах, спущенных на яйца, держит их (штаны) одной рукой, и, нахлобучивши капюшон толстовки на нос, озирается по сторонам. А по сторонам – пустые, уходящие в перспективу улицы.  Проедет белый человек, на негра не глядя и опять – тишина.

Оттого и магазинов здесь нет, то бишь, они были, да прогорели за отсутствием покупателя, и кабаков здесь не найдешь – никто не ходит, потому как некому. Вот еще в том году вот тут, на углу был неплохой ресторанчик, а ныне – всё заколочено. И магазинов нет, ни продуктовых ни каких других. Магазины – это вам надо пять кварталов проехать, да завернуть налево, а там, через 10 миль будет мол, так всё есть, что вам надобно.

Но всё же есть пара улиц, на которых вы найдете кафе и рестораны – жалкое подобие парижских – со столиками на улице, но непременно огражденных загородкой. Зачем? Не знаю, но с той стороны загородки курить нельзя – общественное место, зато, перешагнув её – уже можно.  Меня заинтересовало – а, перевесившись, сидя тут, а мордой там – можно курить? Нельзя – жопа отвечает за голову.

В те кафе тащится по выходным молодежь – это ведь, как-никак городская жизнь, тусовка, в натуре. Вот сидят они, сосут уже не пиво – коктейль, один за вечер. Болтают девахи нижними граблями немытыми в тапках,  галдят что-то, вид довольный и независимый, хохочут делано громко, прижимаясь к упитанным мачо, будто в приступе веселья.

О, великий спирит Америки! Ну, отчего твои юные дочери так задасты и неуклюжи? Отчего они ходят вперевалку и строят гримасы, как мартышки? Отчего одеты в протертые мешковатые штаны, сальные майки и отчего расческу они берут в руки не чаще раза в неделю?

О, дух свободы и наплевательства, что ты с ними сделал?!

Архитектура в городах соответствующая, американская, так сказать, т.е. имперско-никакая. Просто – бабах – и затылком в небо. Рядом еще – бабах – туда же тем же. Старые небоскребы – из мрачного серого камня,  новые – из зеркального черного стекла и отражают всё подряд. Вид, конечно, ну очень важный. Такого нигде в мире не увидишь.  Старины никакой, всё давно снесено в угоду прогрессу. Разве на окраинах пустые глазницы брошенных фабрик довоенных времён.

Тенденция такая – в самом центре всё свежее и модерновое, чуть поодаль – постарее, на окраинах – почти полная разруха, как, скажем, в Баффало. Город хиреет, промышленность оттуда уходит, новых перспектив нет, впечатление удручающее, как в каком-нибудь российском миллионнике. Но в нашем жизнь кипит, чего-то шевелится, а тут – пустота и какая-то мрачность. Нет бизнеса – нет жизни.

Но зато где он есть – там шик. Вот я всё думал – в Москве Лужков с помпой уже десять лет строит не может выстроить Деловой центр на четыре башни (не ошибаюсь числом?). Да ведь это Москва, тут 80% всех финансов страны, так сколько лет тужатся, кряхтят, а всё никак.

Хорошо. Вот вам   Джёрси Сити. Те же десять лет назад здесь были они старые фабрики пустые, да шантрапа уныло бродила. Но пришел Большой Бизнес и сегодня целый город из стекла, мрамора и хрома воздвигся напротив Манхэттена. Небоскребы – голову не задерешь, чтоб на зад не шлепнуться, все красавцы, монументы самим себе. Стоят небесным лесом на берегу Гудзона безо всякого Лужкова. То есть, если б он был, еще не факт, что стоял бы, а уж ежели с командой своей – быть тут пустым фабрикам и по сей день. Ну паре котлованов еще.

Иными словами, города – это для работы и ни для чего больше. Зато работу свою янки уважают безмерно. Вы спросите его о работе. Тут с  американцами происходит что-то. Если до этого веселая дама легко щебетала, тут она делает лицо Родины-матери с плаката и торжественно речет:

— Я работаю в компании, которая продает шпунтики для птурсиков (что-то вроде). Это… (после чего следует нудное, лишенное смысла объяснение, ибо я на грех поднял одну бровь после «птурсиков»). А мой муж имеет свой бизнес – пафос последней фразы невыразим.

— А что за бизнес у мужа? (муж стоял поодаль в кружке беседующих, имел рост 2 м.10 см. и лицо Аристотеля с Гегелем пополам).

— Он продает детские паровозики и вагончики. Очень перспективный бизнес.

—    О! – говорю я.

Я вам, россияне, вот что скажу. Пока мы не научимся с таким вот чувством говорить о птурсиках и паровозиках, не жить нам, как в Америке. Вот ведь, продавай кто в России птурсики и спроси его об этом, что нормальный русский человек ответит? А ответит он так:

— Чем занимаюсь? Да так, хернёй одной, самому смешно. Но пока кормит…

И, вздохнув, добавит:

— Наливай.

Так что оттого города пустые, что сидят посетители его в своих компаниях, продают птурсики, акции, консультируют кого-то об чем-то, утыкаются в мониторы по десять часов в день – зачем им улицы? И когда ходить по их пустым тротуарам?

Нет, это пускай делают бездельники в спущенных штанах, о которых речь далее.

13. Темная сторона луны

Но вот наконец и они, эти странные долговязые существа в толстовках с капюшоном, надвинутом на широкий горилловый нос, в широченных штанах,  спущенных на середину черных блестящих ягодиц и оттого поддерживаемых за ремень спереди. Ходят они по улицам пустых городов вразвалку, стоят на перекрестках, озираются и провожают пристальным взглядом быстрые машины белых людей. Это – негры (прости меня, побледневшая Америка, ну пятнадцать же знаков тюкать в твоих «афро-американцах» — уволь). Отчего они – единственная публика городских тротуаров? А они не работают. Годами, семьями и поколениями. Нет, торговать наркотой, оружием, брать на гоп-стоп ближнего, будучи под дурью и с той же волыной – это дело настоящих черных мужчин. Но вот так, чтобы в конторе днями напролет – это извращение.  Но если вы подумали, что жизнь ваша под угрозой – успокойтесь. Здесь действует очень любопытные социально-этнические законы.

Есть районы (эрии или комьюнити – я все путаю, что в чём) ну очень богатых белых. И поэтому там очень дорогая земля и дома. Есть кварталы средних американцев – там разброс цен, в зависимости от местоположения, отдаленности от чего-нибудь. А есть бедные районы, в которых раньше жили средний класс, а потом оттуда ушел и оттого теперь там и земля и дома вообще ничего не стоят. Там живут негры. А как они там появляются? Ну, к примеру, решил как-то некий мэр демократ селить бедных черномординых среди белых для пущей демократии. Тут же вывелся твердый социальный закон – там, где дети украинского посла достигают величины в 20% от общей массы населения, последнее, в лице бледнолицых братьев, начинает из того района тихо линять. Одновременно цена домов в районе начинает стремительно падать и жители в панике распродают свою недвижимость. Отсюда закон – объем массы негров в квартале обратно пропорционален стоимости жилья.

В результате бывший фешенебельный района мимикрирует в Гарлем  со всеми вытекающими. Дома стремительно хиреют и вот уже появляются заколоченные фанерой окна, краска облупляется, а когда-то гордый балкон  отвис  и подоткнут под зад железной ржавой трубой. Возле домов ходят толстые негритянские мамаши, ползают в песке детишки, развешано белье. Бедность оттого, что все в районе живут на социальные пособия, а недостающее пропитание добывают разными лукавыми путями, как-то кража велосипедов и продуктов из магазина. Кстати, замочили уже двух хозяев местного маркета, поскольку они были негры и нет спасения тем, кто наживается на черных братьях. После этого торговлю в районе взяли арабы – их не трогают, помятуя об 11 сентября.

Возможен другой вариант захвата – был вполне приличный район итальянцев. Стали там появляться капюшоны. Смотрят – итальянцы пока терпят, молчат. Негры умножились. Макаронники вздыхают, но молчат. Те опять удвоились.

— Stare sul cazzo —  сказали в сердцах мафиози и убрались из района. Я нынче был там – мрачные обшарпанные здания, убогость и разруха, кое-где остались пиццерии, но самих аппенинцев и след простыл, ходят по улицам капюшоны и делают свои плохие дела. Так образовался новый закон – мирного этнического выдавливания. По-видимому, именно неписанные законы являются признаком устойчивой социальной организации.

Но нынче, правда, закон не всегда срабатывает. Вот стали негры заглядываться на очень солидный район, даже с кирпичными домами и начали там прохаживаться как бы невзначай. Изнеженные обитатели вилл и бассейнов заохали, запричитали и стали было собирать чемоданы. Но тут кто-то из потомков первых переселенцев вдруг выпрямился и сказал:

— А с чего бы это вообще? А на хрена ли? А вот накуся!

И негры как-то быстро оттуда исчезли. Говорят, не обошлось без местных копов, которые, под покровом темноты, патрулировали улицы в эрии и могли, оглянувшись, надавать одинокому «гармонисту» по почкам. Это соображается быстро – когда бьют, то больно, когда больно, то лучше убраться туда, где не бьют. Тогда не будет больно. Кстати, днем бить негров нельзя – они начинают громко вопить и взывать к справедливости. Они вообще очень болезненно чувствуют справедливость. Оттого даже копы в патрульных машинах черно-белые, раньше я считал это гиперболой Голливуда. Но нет, если б оба копа были белые – визгу в случае захвата негра было бы на всю страну, мало что он грабил магазин и взяли его с дымящимся «магнумом».

Это я вообще еще и к тому, что наши встревоженные шовинизмом общечеловеки могут успокоиться.  Ноне тут через всё это давно прошли и считается так, что белый человек должен испытывать постоянно растущее чувство вины перед темной стороной луны. Они да, «де юро» испытывают, а что про это думают, да что промеж себя говорят – то головам читателей лучше не знать, а ушам – не слышать.

Но вот интересен третий закон – закон о границах дозволенного. Иными словами, все  пиф-пафы, гоп-стопы и прочие шалости происходят только в периметре гарлемов. Какая-то незримая черта табу не пускает спереть велосипед у дома белого – хотя он и новый и дороже вдесятеро, чем те, которые прутся у себя. Отчего? А оттого, думается, что закон. Внутри своей эрии его нет, ты у меня, я у тебя и квиты. А тут может начаться. Следовательно, лучше там не трогать, их всё-таки больше, к тому же пособия и разные льготы они пока платят регулярно.

Вот, кстати, те же индейцы. Тоновандо, Делаваро, Ониндано, Скайогада, Хайавата – красиво звучит!   Это всё бывшие индейские земли. А теперь есть резервации. То есть, вы не увидите её границы – только на карте. А сами индейцы – полноправные граждане США. Но ежели они ЗА пределами резервации своего племени, то просто граждане. А если в пределах – то обиженные белыми индейцы и получают мешок всяких льгот. Ну, к примеру – имеют право торговать сигаретами без пошлины, и оттого в табачном магазине  в резервации милях в двадцати от города блок сигарет стоит на 20% дешевле. При том предполагается, что патриотичные покупатели потом эту пошлину выплатят. Хрен вам в ведомость налоговую. И оттого в самом магазине лучше не фоткать – Чингачгук за кассой не позволит отпугивать клиентов. И собственно, зачем индейцу вылезать за пределы резервации? Льготы терять дураков нет.

Зато вот у кого нет ни льгот, ни прав – это мексиканцы. Последнее время их понаехало миллионы и все эти миллионы исправно и за гроши трудятся. Не нарадуются на них белые люди и спрашивают себя: «И чего это мы из Африки понатащили? Вот же – и под боком и работящие! Эх!». И в чувствах даже один губернатор решил дать этим трудягам какие-то карточки на временную работу. Нет, прав никаких, но всё же видимость легальности. Но тут уже встрепенулись фермеры, у которых эти «таджики» исправно вкалывают на полях.

— Хорошо – сказали они губернатору – Вот сейчас они все нелегалы. А ты им бумажки выдашь. А они тут же потребуют прибавки как полулегалы. А мы тут же цены подымем на овощи да фрукты. А ты подумай, изберут тебя после этого на второй срок или нет?

Губернатор и думать не стал и махнул на мексиканцев рукой. Так и живут – мексиканцы работают, индейцы торгуют, негры ваньку валяют. Правда, говорят, негры такие не везде. Вот, в южных штатах, там белых мало и они не могут создать необходимого задела благосостояния. Там вот негры вкалывают (да, поди, еще плантации не забыли). И, говорят, живут себе очень даже и составляют средний класс южных штатов вместе с белыми.  Верю. Но пишу что видел сам. Впрочем, и я видел одно такое место, где негры работают. Страшное место. Но мы поговорим и о нём.

14. Нью-Йорк – город без контрастов

Я прошел Бродвей от Даун Тауна до Центрального парка и честно скажу вам – такой мрачной дыры еще не видывал. Узкие переулки, задавленные со всех сторон каменными стенами, которые уходят вверх, в небо, как в фильме-фэнтази. Задираешь башку – мама родная, небо-то небо вон куда закинули, и не разглядишь, а только стены эти, сдавившись плечами, уходят вверх невыносимо и ненужно. Но особо задираться не стоит – кругом толпа семенит муравьино, да ревут траки, да кары вечно куда-то заворачивают, гудят и тормозят у тебя перед пузом, так что подскакиваешь с невольным завыванием, а ньюйоркец, улыбаясь, машет из-за руля рукой.

— А Бродвей-то этот где?

— Да вот мы по нему идем.

Как?! Эта хилая улочка в два ряда с вшивыми убогими домишками – Бродвей? Кирпичные, обтруханные, в несколько этажей дома и в рождении своем не претендовали на хоть какую архитектуру, а ныне и вовсе приуныли. Чайна таун? Ну так что теперь – на помойке жить? А кстати, где бы присесть, да закусить, да рюмочку? А?  А негде. То есть вообще ничего приличного нет. Час, полтора идем – нет!!! Вшивые забегаловки, да негры со своими лотками – хот дог, котлета, кетчуп, диет кола (тьфу-тьфу-тьфу). Да ведь как торгует негр-то (кстати, вот вам первый пример работящего афро-амо) – рядом мусоросборщик подымает контейнер себе в брюхо и с грохотом пожирает его содержимое. Пыль, вонь, вот – в трех метрах. Ничего, спокойно себе поворачивает на гриле сосиски, мух отгоняет черной граблей.

Зато много нищих, всё негры, сидят с пластиковыми стаканами, трясут мелочью, ходят на перекрестках между машин, тяжко идут с магазинными тележками, гружеными тряпьем.

Итальянский квартал только тем и отличен, что исчезли иероглифы и появилась пицца, а так – тот же бардак на палубе, никакого порядка. А! Уолл-стрит! Где?

— Да вот же, справа.

Скромная улочка, разве что копы особо важные, да саранчи с мыльницами больше обычного. Да по стене эти вот котировки бегут строкой. А так и не скажешь, что Уолл, так себе стритишка.

Вот ведь какие же мифы создает человечество! Это как же надо в головы втемяшить, чтобы как заклинание звучало – «Бродвей», «Уолл-стрит». И сразу у этого человечества – мороз по коже  и присевшее благоговение. Благо хоть бы архитектура была, глаз бы округляла. Но американское понимание архитектуры простое как тот же Биг-мак – чтоб стена была ровная и чем выше, тем лучше.  А нонче стали строить из черного зеркального стекла, так он сам всё подряд отражает, а его вроде как и нет. Сначала отражает мрачные камни окрест, потом – небо голубое, а сам – шиш вам. Стелс, в натуре.

Ну, ладно,  а закусить-то где? А нет ничего. Два часа идем, следующего негра с сосисками убью, пусть делом занимается – косяки смолит.

Но вот зашли за угол – наконец-то. И даже столики на улице, опять за черной низкой могильной оградой.  Внутри погоста курить нельзя, снаружи – пжалста. И еда приличная и сто пятьдесят в одном стакане принесли, не переспрашивая. Ну ладно, ладно, ну ничего городок, есть похуже.

Вон там Мэдисон Сквер Гарден – действительно, убогий скверик посреди каменоломни, зелененький. А сидят там клерки, да менеджеры и ланчуют. Обедают, по-нашему. Смотреть на это грустно. Сидит вполне приличный джентльмен, в приличном костюме на пластиковом стульчике, нагнулся вперед и ест из пластиковой коробочки что-то совсем неприличное. Торопливо хлебает, помогая пластиковой же вилочкой. Внизу, на травке – бутылочка диет пепси. И так все сидят и, нагнувшись вперед,  жуют быстро. Запахи отовсюду трагические – кухня мира в одном флаконе. Вон, вон отсюда скорее, на несвежий воздух.

Дорогие мечтатели о Бродвее. Вот послушайте, я после Америки по службе попал в Ярославль. Вот идите там в центр, на Первомайскую улицу, она по ширине как Бродвей, зато дома все ласковые и уютные, да кафешки чередой, а сосисками в булке всего одна старуха и торгует на углу и боле никто. И никто к той старухе не подходит, только одна тетка сердобольная, купила при мне этот хот дог, да им шелудивую собачку и покормила. И еще стоит там одна старушка, и подают ей многие, да не по дайму, а по червонцу бумажкой – тоже сам видел, а чего не видел, об том не пишу.

Зато ярославочки какие! Стройные да легкие, юбочки короткие, на щечках ямочки, (ой, мамочки!) да глазки голубые, да сами простые, не накрученные и жеманные, а русые да желанные.

Во как!

Это, кстати, я был еще в мае, в приемлемо нагретой атмосфере. А что здесь творится летом, при плюс сорока, об том и думать не хочется. Я уж не говорю об здешнем метро. Или нет, скажу. Вот идете вы по тротуару, а вдруг прямо в тротуаре нора. Ступеньки вниз так, что два человека, плечами вперед, едва разойдутся. А внизу катакомбы, рытые тайным обществом для своих темных дел. Ходы узкие и низкие, железная лесенка вверх – и попадаешь на платформу, несколько в стиле коридора провинциального райкома 60-х годов. Красили еще до войны, а колонны – остатки барской усадьбы. Поезда под стать, вагоны узкие, короткие и трясутся алкоголически. Люди в них сидят совершенно московские, метро вообще лишает национальных черт намертво. Но надо быть начеку – с одного райкомовского коридора отросты  могут завезти в разные стороны, заплутать можно.

Говорят, мэр Нью-Йорка Джулиани очистил метро от всякой нечисти – бандитов, наркоманов и воров. По мне, так он зря это сделал, в клоаке и должна водится клоака, а теперь туда ходят приличные люди, создавая диковатый ландшафт – ассенизаторы в смокингах. Прочь, прочь и отсюда, обреки надежду, всяк отсюда вылезший.

Ну, так что же, так ничего светлого в этом городе и нет? Как не быть, конечно есть – это реклама. Поближе к верху Манхэттена начинается тот Бродвей, о котором вы и наслышаны.  Театры, кабаки, казино и всякая порочная жизнь. Всё это в ореоле рекламы, которая, собственно, и заменяет здесь  красоту. Она мигает, бежит, пульсирует, наваливается и портит вестибулярный аппарат. Вот, помните, были такие детские калейдоскопы – приложил к глазу, крути трубку и смотри, как мозаика стеклышек складывается в узоры. Здесь то же самое. Когда я был, готовились премьеры «Секса в большом городе» и «Индианы Джонса». Кривоногая Джессика Паркер величиной с 20 этажей ухмылялась отовсюду, а насупленный Джонс (как его там) мало меньше чего-то где-то искал на соседних небоскребах. Рядом 5-я Авеню, самая, вроде, дорогая улица мира. Но я посрамил ее, купив фотоаппарат за 80 долларов, который, точно знаю, на моей родной Горбушке стоит четыреста.

Нет, ребята, конечно, дело вкуса, но  провинциальная двухэтажная Америка мила моему сердцу за неспешную жизнь, простые нравы и почти русскую природу, а этот город неприятен уже только тем, что с него берет пример нынешняя Москва, уничтожая свое ласковое старческое лицо в мудрых морщинах и клея на ее место бездушную железо-бетонную маску. Она, может, и отразит мир окрест, да только лица своего иметь не будет, да и отражения взора не согреют.

15. Щикарный Брайтон-Бич

Но, братцы, зато как же весело будет вам, коли вы переедете знаменитый Бруклинский мост и завернете тут же направо, на наш родной, гарный, цимесный Брайтон-Бич. Это, доложу я вам, что-то.

Вот, кстати, первый случай, когда белые выдавили негров. Жили себе тут эти бедолаги в мрачных кирпичных социальных домах, на берегу океана, шалили плохо и не ведали о беде. А она надвигалась в лице крепких стриженых белых парней из Москвы и Бердичева. Они появились здесь еще в 70-х, цепким взором осмотрели всё окрест и особо пристально – на нагловатых аборигенов, привыкших к тому, что белые отводят взгляд первыми. Эти не только не отводили, но тут же били больно в толстый пятак, буде негр свой взгляд задержит. Ну не знали пришельцы про чувство вины за давнее рабство угнетенных и те вдруг вспомнили повадки белых плантаторов. И побежали жаловаться копам, на что те со сладким чувством отвечали: «Знать ничего не знаем, и слыхом ничего не слышали». Потому как достали их эти парни по самый шпиндикряк и если вдруг появилась на них управа – значит, есть еще правда на земле.

Получать регулярно в распухший пятак неграм очень не понравилось, и они стали линять по-тихому, а белых парней всё прибывало. А потом пошли и тети и дяди, и одесские старухи и бердичевские и московские старики и жизнь, в натуре, закипела. Таки «хава нагила» и семь-сорок!

И вот вы выходите к океану и свежий бриз приятно холодит лицо. Широкая досчатая набережная уходит вдоль, слева прекрасный песчаный пляж, справа несколько портят вид те самые кирпичные социальные дома,  зато по набережной гуляют и сидят наши люди и все говорят по-русски с неподражаемым акцентом, который теперь и в Одессе-то не везде слышен.

— Фаня, Фаня – кричит пяти летней девочке полная чернявая мама – если ты таки будешь от меня убегать, мы тут же идем домой! О кэй?

На набережной ресторан «Татьяна», вывески – «квас», «всегда свежее бочковое пиво». По-русски, есэствно. Да и всё по-русски. С вариантами. Идут три дывчины и трендят по-американски. Вдруг одна добавляет к этому мяуканью:

— Не, ну вообще ё- твою мать, он совсем пидор, если так манается…

Красота!

В прибрежном ресторане, том самом, где агент Соколов имел явку, вполне приличная кухня, свежая русская водка, неправильные соленые огурчики, об чем я сообщил русскому халдею Гоше, и русская публика из пришлых, местные здесь не столуются – дорого.

А ежели сойти с набережной в город, пройти два квартала, то попадешь на центральную торговую улицу Брайтона – Брайтон Бич авеню. В переулке сидела на вынесенных креслицах грибница старичков и старушек. Мы обратились к ним:

— Скажите, а где тут хороший продовольственный магазин?

Мои друзья хотели купить хорошей докторской колбасы, которую в местном моле не найдешь.

Старичок с нависшим носом и палочкой, в которую уперся рукой слегка на отлете, приветливо и внушительно молвил:

— Молодой человек, здесь все продовольственные магазины очень хорошие. Но если вы завернёте вон там налево и пройдете вывеску «Привоз», то тут же будет щикарный магазин. Щика-арный! Ви не об чём не пожалеете.

Мы пошли и не пожалели. Центральная улица имеет свой вид – по бокам тротуары и сплошь русские вывески, а в центре – здоровенные железные конструкции, подпирающие линию метро, которое открыто проходит сверху, вдоль улицы, на уровне третьего этажа. Оттого шум толпы и машин постоянно разбавляется железным грохотом поездов. Довольно специфично и утомительно для слуха, но никто на это внимания не обращает. Две чистенькие свежие старушки прямо среди этого тарабаха и сутолоки встали и оживленно обсуждают  Исаака, который поступил некрасиво. Тут же православный батюшка, в ответ на мою просьбу, крестит меня и говорит ласково:

— Бог благословит!

Руку для целования не дает, и мы лобызаемся троекратно.

А за углом магазин и впрямь шикарный, прилавки завалены и почти везде надписи: «Только сегодня из России». Ценники вообще все на русском, только в баксах, продавцы все говорят по-русски, как и покупатели. Старичок пробует «Свежую черную икру из России» и берет сто грамм «для вечернего чая с гостями». Я загляделся на конфеты московской фабрики «Коркунов» и услыхал сзади:

— Молодой человек, возьмите чуть левее, я с транспортом.

Я взял левее и мимо проплыла леди с груженой тележкой.

— Софа! – кричит старичок – свежие халы завезли! Только что!

— Ну так возьми их. Что кричать на весь Брайтон?

И вот что я вам скажу. Вот упаковка форели фирмы «Океан» у меня дома в магазине за углом стоит 180 рублей. Здесь та же упаковка того же веса 4.99 долларов, т.е. около 120 рублей. И так буквально все цены на товары, а я же вижу, что они все российские.  Это как же, люди добрые, нас в Москве капиталисты нае-вают? Если на Брайтоне, да с перевозкой через океан, на треть дешевле? Значит, местный хозяин, честный еврей,  берет 5% с опта и тому рад. А это сколько же берут московские барыги?  И мы еще спрашиваем, откуда инфляция?

А оттуда она, что приснилась этой сволочи новая цена, слаще прежней, так он ее с утра и выставил. Да друганов своих обзвонил, чтоб и они не плошали. Зачем брать прибыли 120%, когда можно 140? А кто не внял, тому вилы в бок и поворочать там, пока не дойдет умом, как торговать правильно. Конечно, он, может, и мог  бы меньше, да чиновники российские не дают, доли требуют. А аппетиты у них волчьи. А народ  терпеливый, бунтует всего раз в сто лет, уже посчитано. Так что можно его еще поприжать, семья-то большая, да на Лазурном берегу виллы дорожают некстати.

Так что, езжайте-ка за харчем на Брайтон Бич, дорогие мои москвичи. Да и за шмотками туда же, они там копеечные. Там на грош пятаков наберете и заодно окунетесь в неповторимую атмосферу русско-еврейского быта, очаровательного и беззлобного, размеренного и обустроенного. Подышите океаном, посидите за кружкой пива на набережной, заведете ненужные и тем приятные знакомства и со странным чувством покинете этот, конечно, очень близкий душе мир, который оставил старую Россию, основал здесь свою, и мало понимает что про новую, где всё так же необустроено, как и в прежней.

16. Здесь, за океаном

Для меня, знавшего ранее Америку исключительно по холодно-расчетливой мировой политике, сейчас не оставляло мучительное чувство несоответствия   этой имперской Америки со страной, которую я увидал. Добродушная, размеренная, пузатая в развалку, работящая, трогательно патриотичная, простоватая да  тороватая, белая, черная, желтая да красная, ну никак не вязалась она с образом мирового ястреба.

Конечно, у Америки есть чему поучиться и никому не стыдно перенять многое у сметливого и хваткого молодого народа. Социальные технологии, обустройство быта, система права, поддержка и развитие частной инициативы и призрение слабых и много что еще может служить примером для подражания. Но это совсем не та цивилизация, которая может претендовать на мировое лидерство. Волею случая разбогатевшая держава одним этими своими финансами не в силах предложить миру новую систему ценностей. То, что сегодня декларируют американские лидеры, конечно еще очень неубедительно. Римская империя не только освоила пространство и тем заложила основы будущей Европы, она наполнила этот пространство смыслом, культурой, нравственным содержанием – христианской этикой.

Византия отдала свою лампаду северному соседу и целый народ осветил глубоким духовным светом одну седьмую часть суши с названьем кратким Русь да так, что и сегодня еще осмысление этого есть предмет далеко не до конца освоенный.  Великая просвещенная культура и духовная мудрость есть условия лидерства цивилизации, но ни первым, ни вторым Америка сегодня не располагает.

Впрочем, я не говорил с американскими политиками, я не знаю, какие обороты сегодня используются не на официальном уровне, а между своими. Для  меня совершенно очевидно, что двухэтажная Америка не агрессивна по своей природе. Обустроенный быт не настраивает на воинственный лад. Кстати, большинство янки сегодня против иракской войны, как против многих беззаконий, творимых правительством за пределами страны. Это вообще забавное восприятие мира политической элитой – у нас в Америке Закон, а за ее пределами его нет. В смысле – американского. Поэтому здесь его нарушать нельзя, а там  — что нарушать, если нет? Америка вне закона оказывается довольно варварской, следом за Законом (точнее, в его отсутствие) идет не закон Совести, а право Кольта.

Помните историю араба, английского подданного, которого по ошибке схватили, засунули в подпольную тюрьму и полгода пытали, добиваясь выдачи имен террористов. Тот бы и рад выдать, да сам не в курсе. «Я» — говорит — «не при делах. Торговец я». «Ах, не при делах? Торговец?» И снова дубинкой по пальцам. Потом пригляделись через полгода — точно  не тот.

— Ты, брателло, прости, коли что не так – и выпустили (и то, не закопали ведь втихую?).

Тот сначала отбежал подальше, подлечился, сейчас права качает – денег просит за увечья, но шансов мало. Если б его в Америке пытали, в федеральной тюрьме, тогда другое дело, а так…

Конечно двухэтажная Америка тут совершенно не при чем. Но так же верно и то, что она сегодня совершенно самодостаточна, хотя и несколько встревожена внезапно возникающей икотой экономики, растущими ценами  и дорогим бензином.

Конечно, меняется традиционная семья, муж уже не «bread provider», женская эмансипация оказалась обменом привлекательности на самостоятельность, хотя еще лет тридцать назад от четырех уродин «секса в городе»  случился бы нервный тик у среднего янки, воспитанного на Мэрилин Монро, Элизабет Тейлор и Одри Хэпбёрн.

Но в целом мифология национальная сохраняется, и в местном ареопаге пока новостей нет. Правила просты, о них еще Пушкин писал в альбом юного Вяземского:

Душа моя Павел,

Держись моих правил:

Люби то-то, то-то,

Не делай того-то.

Кажись, это ясно.

Прощай, мой прекрасный.

Как это не странно звучит, но мне почудился здесь некоторый застой, словно я попал в подзабытые нами 70-е, течение жизни несколько растительное и даже у интеллектуалов состояние слегка анабиозное.  Ей Богу, сегодня в России всё как-то, может и наискось и набекрень, но живее и встрепенутее.

Мне также совершенно ясно, что эта вот жвачная жизнь не есть природа американцев, при случае, там и взгляд яснеет и  смачная острота словно по-русски выплюнется.  Они восприимчивы, только засиделись немного в своих эриях да молах. Да и любой на их месте притупел,  благополучие к сему клонит. Нам очень с ними надо бы пообщаться. Надменной Европе не знаю, сколько еще надо плюх получить, чтобы человеческие интонации прорезались. А здесь эти обертоны на слуху. Вон, Буш говорит: «Взглянул в глаза Путину и поверил». Это же очаровательно – «взглянул и поверил». Меркель подобного и в 16 лет  бы не выдала, хотя уж такого «Танненбаума» поискать.

Вот свести бы нынешнюю двухэтажную Америку и нашу Россию, пока одноэтажную – уверяю вас, найдете более сходства, нежели различий.

Пусть политики натирают жерла пушек фалдами своих фраков, мы лучше потрем задами одну скамью, да нальем две рюмочки, да чокнемся

«А там посмотрим, что прочней».

Boston, Massachusetts — Nashua, Portsmouth, New Hampshire — Boston, Massachusetts-Syracuse, New York-Niagara Falls, Buffalo, Ohio, Pennsylvania, New York-Jersey City, New Jersey-New York, New York-Brighton Beach.

Май 2008 год