Передвигая горы

Никита Сергеевич Михалков есть явление в отечественной культуре неоспоримое.

Его актерские роли неизменно блестящи, причем равно с младого возраста и до сих зрелых его дней, что, вообще редкость в артистическом мире, где талант, как правило, имеет определенный возрастной отрезок своего пика.

Его фильмы всегда событие, причем и для самого широкого зрителя, и  для мудрствующего интеллектуала и для насмешливого критика, что также не часто встретишь в мире святого искусства.

Наконец, его общественная и публичная деятельность неизменно ярка и основательна, и кто бы как бы к нему не относился, всяк признает: Михалков – фигура.

Но в последнее время меня, как Бунша, терзают смутные подозрения.  Всё, казалось бы, есть в протяженном на пол столетии творчестве Михалкова – и тончайшая виртуозная актерская игра, и мощный режиссерский дар, который с годами только крепнет и приобретает тонкие глубокие оттенки выдержанного вина. Тут и блестящее мастерство постановки и точная сверхзадача и умение раскрыть в актере все грани дарования и, наконец, личное обаяние и шарм, которые, как говорят, покоряет многих.

Однако вот уже много лет я силюсь и не нахожу в работах Михалкова одной немаловажной черты, которая способна зачеркнуть все дифирамбы – в его творчестве нет любви. Всё есть и с избытком, а любви нет. И создается впечатление, что сам автор не знает, что это такое.

Я понимаю, что обвинение серьезное и постараюсь проиллюстрировать свою мысль, апеллируя к творчеству  Никиты Сергеевича.

Уже с первой значительной главной роли в фильме «Я шагаю по Москве» возникают сомнения в том, что герой Михалкова очень уж влюблен в продавщицу грампластинок. Скорее так, легкая интрижка. Недаром, убедившись, что предмет явно ушел налево, юный метропроходец не тужит, а сразу же запевает песню «Бывает всё на свете хорошо…». Может, Данелия хотел показать легкость бытия даже и в таком разрезе, не буду спорить, но, как говорится, лиха беда начало. Юный Михалков и первая любовь оказались вещами несовместными.

В первом же культовом фильме самого Михалкова – «Свой среди чужих» — как вы помните, женщин вообще нет. Не к месту они там. Зато есть крепкая мужская дружба. Настолько крепкая, что несколько мужчин измяли все лютики на поле, катаясь по нему в обнимку друг с другом, что, видимо, по мнению режиссера, и есть выражение мужской дружеской любви. Конечно,  Боже упаси, не в том ракурсе, в котором катались бы по этому же полю Борис Моисеев с, скажем, Цескаридзе, но некоторое удручение остается. Хоть и постарался режиссер обойтись без женщин, но и понимание им мужской дружбы несколько, так сказать, эпатажное.

Зато в следующем фильме «Раба любви» женщина есть – и какая! А кстати, какая? Изысканная игра Елены Соловей порой мешает нам разглядеть в ее героине изломанную женщину, вынужденную жить двойной жизнью – тут софиты, пошлые роли, там – дети, одиночество, тоска. Однако не след забывать, что наркотик славы основательно изъел её слабенькую душу  и игра в чувство притупила сами чувства.

Она и хотела бы полюбить, да не может, «подождите немного» — умоляет она романтического шпиона с камерой Нахапетова – «подождите еще хотя бы совсем немного…».  Ей нужно время, чтобы отмыться от фальшивых чувств ради чувства настоящего. Но режиссер не дает ей этой возможности – сюжет не позволяет. А может самому Михалкову не очень ясно, что с ними – влюбленными, ему делать? И вот уже большевик-оператор задергался под перекрестным огнем маузеров белой контрразведки (кстати, не лучше ли было взять в застенку, да допросить с пристрастием – чего снимал, кому показывал, шельма? Чего мочить-то было? Или это Михалков, испугавшись любви возможной, изрешетил?  Вопрос).

Елене Соловей режиссер дает второй шанс на счастье. Но какой! Обломов. Тут всё заранее было ясно (Иван Александровичу спасибо)  и, убежденный в том, что в фильме никакой счастливой любви уж точно не будет, Михалков ведет своих героев рукой твердой и мастерской. Но при этом и самой героине Соловей играть-то, по сути, нечего. Она всё ждет, да так и не дожидается. Вот и хорошо-с. И беспокоится не о чем-с.

Впрочем, и третий шанс был у всё той же Елены Соловей, на этот раз Калягин («Неоконченная пьеса») — этакий Нахапетов-оператор двадцать лет спустя. Но вот тут-то Михалков просто и оперативно свел всё к фарсу. Если в первой сцене видно, что героине Соловей стыдно за дурака-мужа, который во фраки крестьян хочет одеть, то чем она мужа-то лучше в сцене объяснения с Калягиным, упрямо дергающим ручку двери веранды? В фальшивой позе с вытянутыми руками она несет какую-то ахинею насчет «простой трудовой жизни», а Калягин только досадливо бормочет «не то, не то это всё».

Не то? Так вот тебе другая, которая, только выловив горе-утопленника, тут же, как искренно любящая жена, твердит ему нежные слова о будущем счастье.  И оно бы поверилось, кабы сперва мы не были свидетелями досадливой фразы Платонова: «И прошу тебя, сними ты эту  шляпу. Я больше видеть ее не могу». Так. И эта – дурочка. Что за напасть, ни одной умной женщины в имении. Ах, нет, есть одна, сидит в кибитке и, поглаживая дурня сына, убаюкивает: «Всё образуется… Ты будешь с Софи, я с Мишелем…». Не дай Бог такого ума поблизости.

Простите, но тут режиссер нарочно и явно опошляет своих героинь, не может он стерпеть возле себя высоких чувств, над ними надобно надсмеяться, а лучше – надругаться. Как следует это делать со всем тем, что неподвластно разумению (Впрочем, его извиняет только близость Чехова, пребывавшего в тех же настроениях).

Простите, что упоминаю  фильмы не в их хронологической последовательности (которую не очень знаю). Но, кстати, трилогия Елены Соловей в фильмах Михалкова вполне заслуживает отдельного искусствоведческого исследования.

В другой ленте, «Пяти вечерах», уже два изломанных героя, и продираются они чрез эти изломы друг к друг весь фильм – тут уж не до любви, общий язык найти бы.  Хотя некоторая стервозность, присущая практически всем героиням Гурченко, несколько мешает в данном случае сопереживанию (сугубо личное ощущение). Однако и здесь очевидно – любовь у героев если и начнется, то только тогда, когда закончится фильм Михалкова и никак не раньше.

В «Утомленных солнцем» напротив, все персонажи благополучны и даже слишком. Оттого герой Михалкова выглядит этаким самодовольным петухом и «любовь» его с Дапкунайте выглядит, как один из элементов дачного сибаритства, не хватает только «кири-ку-ку» при восстании с брачного ложа.  Здесь любовь уже давно стала обустроенным бытом и опять же, начнется она уже за кадром – когда разлученные мясорубкой репрессий люди эти встанут на путь великих испытаний.

Наконец, несомненный шедевр – «Сибирский цирюльник». Тут режиссер, пожалуй, впервые решился проанатомировать   зарождение и развитие сильного чувства и сделал это мастерски. Но простите, влечение юного юнкера к опытной и циничной авантюристке все же влюбленность, страсть, а не любовь. Пусть страсть всеобъемлющая, губительная, но только страсть. И потом – обязательно ли было эту женщину измазать грязью изначально? Ну авантюристка, хорошо, но к чему все эти педофильные подробности, которые режиссером смакуются без видимого к тому основания?  Только ли для того, чтоб оправдать  последующий жизненный путь героини? Не уверен.

Характерно, кстати, что и сам Михалков в роли Паратова чем-то напоминает себя – красив, самодостаточен,  обаятелен и – совершенно эгоцентричен (разумеется, прямой параллели с Паратовым проводить нельзя, тот-то просто обычный подлец).  Возможно, я не прав, но именно Михалков, как мне всегда казалось, должен играть Паратова. А кстати, еще бы заодно и Печерина, да не пришлось. По крайней мере, насколько Гузеева свою Ларису провалила, настолько Михалков вытянул на себе весь сюжет.

Но вот один фильм стоит особняком в творчестве Никиты Сергеевича. Тончайшим чутьем своим он отыскал героиню истинно русскую, и судьбой, и натурой, и статью женской. Конечно, это кино-эпоха, великая Нона Мордюкова («Родня»). И что несчастлива она в личной жизни и одинока, тут уж Никита Сергеевич не при чём, это частый удел русской женщины.  Трагична сцена ее с бывшим мужем, больным алкоголиком, и трагичны глаза Мордюковой, когда она смотрит на него, жалея всей душой своей необъятной. А в России  ведь – жалеет, значит любит. Да нет, не любит уже, но жалость эта есть нравственная ответственность, ради которой и личным счастьем можно пренебречь. Вспомните графиню N: «Но я другому отдана и буду век  ему верна». Но и этой возможности не дает Михалков несчастной своей героине – и личного счастья нет и нравственный долг её никому не нужен. Так и ворочается она откуда приехала, одинокая, но уже без последних надежд. Зачем же вы, г-н режиссер, вытащили тогда эту женщину в свой фильм? Показать, что нет на земле этой надежды? Нехорошо, Шурик,  совсем нехорошо.

В русском творчестве были примеры великих дарований, не способных к выражению лирической любви. Гоголь всю жизнь мучился от бессилия создать нравственного героя (героиню), его Костанжогло одна экономическая схема, а Улинька – карикатура на тургеневских барышень. Но кто мне скажет, что самыми великими влюбленными в нашей литературе были не Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна, с тем и говорить не о чем. И кто предположит, что мы не все вышли из «Шинели», тому, значит, ею никогда и не укрыться. Русский мир вымысла так устроен, что являет собой (по выражению забытого мною источника) вольно переписанное Евангелие.

А значит,  в центре там – человек, как тварь Божья. И относиться к нему надо очень осторожно и трепетно.  Толстой, как известно, имел личные отношения со своими персонажами. Одних он не любил настолько, что не мог  этого скрыть в самой книге. Зато других любил так, что прощал им многое и вел их через весь роман с любовью («Смотрите, что моя Наташа вытворила: едва с Анатолем не сбежала. Совершенно от нее этого не ожидал»).

Но в нашем случае создается впечатление, что режиссер имеет какие-то личные отношения с женщинами, причем не в пользу последних. Ни любви им не дает, ни счастья, ни ума, а ежели и дает ум, так отымает сердце.

Совсем недавно Никита Сергеевич взял в руки очередного «Золотого льва» за вполне добротный и мастерский фильм «Двенадцать». Критики называют ленту чуть ли не самой значительной  и глубокой в его творчестве.  Охотно верю, поскольку двенадцать – одни «рассерженные мужчины». Без этих женских глупостей.  Впрочем, две женщины есть в этом фильме. Обе – стервы редкостные. Настолько, что остаются за кадром, в фильм попасть — недостойны.

Апостол Павел во 2-м Послании к Коринфянам говорил так: «И если я имею всякое познание и всякую веру, такую, что могу и горы передвигать, а не имею любви – то я ничто».

Творческая жизнь Никиты Сергеевича успешно продолжается и остается искренно пожелать ему стяжания сего блага на пользу всей отечественной культуры.

Михаил Тарусин