Оставленные души

Оставленные души Грустно смотреть на бродячую собаку. Еще тяжелее на бездомного – бомжа. У собаки должен быть человек, у человека – дом. Это — закон, первый кирпич в здании справедливости. Но справедливо и обратное – у дома должен быть человек. Как человек осмысляет жизнь пса, так он вдыхает смысл и душу в жизнь дома. Дом без человека – привидение, неприкаянная душа.

Как-то бродил я на греческом острове Иос по узким улочкам мертвого города. Этот город умер тысячи лет назад, но сохранились и мощеные камнем переулки и дома в стены по пояс и веселые некогда таверны и городской театр полукругом. Даже хладные европейцы понижали там громкость своего горлопанства – оставленный город требует не меньшей почтительности, чем кладбище.

Но невыносимо большую тоску испытали мы с моим другом однажды, когда попали в оставленную русскую деревню, на стыке Московской и соседней  области, верстах в 100 от Москвы.  Вначале мы, в один из наших выходных вояжей, оказались в большом селе, дворов на двести, где осталось жилых домов не более двух десятков, да и в тех жили одни старухи. Был там, впрочем, председатель, который лихо гонял на древнем грузовике, да солдаты с воинской части, которые вяло ковырялись в картофельном поле – единственном, что осталось от могучего некогда колхоза.

Солдатики не только ковыряли картошку, но и увлеченно батрачили у старух, поскольку последнее вознаграждалось самогоном, будь то огородные труды, рубка дров или какие иные хозяйственные тяготы. Была там и усадьба, во дворе которой стояла растащенная еще с советских времен техника, как-то – комбайн, свеклоуборочная машина и два трактора с сеялками. Всё что можно было стяжать с этой сельской эскадрильи, председатель уже стяжал и пропил и теперь искал покупателя на железный лом, что и составляло основу его трудодней.

За околицей угадывалась проезжая некогда дорога через лес, про которую одна старушка сказала, что вела она когда-то в село соседней губернии, но ведет ли нынче – не ведает, так как уж лет двадцать туда не хаживала и оттуда никто не являлся.

Мы пошли по колеистой просеке и сразу оказались в дремучем лесу. Мой друг, кровный охотник, сворачивал (точнее, как-то лихо шмыгал) в чащу и, ломая там ветви и похмыкивая, звал меня. Я, с опаской пробирался к нему и заставал его, приложившим ладонь к земле под лапами ели.

— Ну и что это? – недовольно вопрошал я.

— Лёжка – блаженно улыбаясь, говорил он  — вот только что ушел. Мы согнали.

— Кого согнали?

— Не видишь, что ль, вон же следы. Сека-а-ч. До-о-обрый.

— Идем отсюда, Христа ради – недовольно говорил я, оглядываясь и силой выволакивал его на дорогу.

Часа через полтора мы вышли из лесу на край веселого поля и  большой деревни. Виднелись крыши, плетни, а слева – большая, под полевым цветом, даль.

Но что-то екнуло в сердце – что-то недвижное, тяжелое, что отличает человека спящего от недавно умершего. Мы начали понимать это, когда вышли на большак – деревня была пуста.  Шагая меж двух рядов изб, мы еще тщились найти признаки жизни, но тяготное молчание всё более убеждало нас в омертвелости всего окружающего. При том, что стояли колодцы, заборы, даже кое-где высокие ворота с резными  столбами. Видно было, что село крепкое и сильное и, даже оставленное, оно имеет большой запас живучести, словно корабль, оставленный слабовольным экипажем, продолжает тяжело и без цели идти форштевнем вперед посреди океана.

Избы были какие проваленные, а какие – совсем почти в рост, только заросшие борщевиком под кровлю. Мы зашли, прорубая ножами как мачете себе путь, в две-три избы – и оказывались в сенях с заваленным набок досчатым полом, в самой избе обнаружились и стол, и железная кровать с шишечками на спинках, печь и даже чугунок в золе. Красный угол обозначался треугольной полочкой, даже ветхой кружевной салфеткой, но конечно уже без икон. На стене – вырезка из «Советского экрана» за 1967 год, да фото скуластой молодухи в платке и молодца с чубом из-под фуражки образца 14-го года. Они глядели невидящими глазами, говорящими о том, что молодожены эти давно в Царствии Божьем. Буфет хранил несколько чашек в цветочек, да алюминиевый бидон да пару вилок, и даже солонку с окаменелой солью в уголке.

Один из нас взял было вазочку, вроде как на память, но, посмотрев другу  в глаза, положил на место. У мертвых не берут.

Невыносимое чувство душевного уныния охватывает, когда входишь в этот омертвелый мир,   мир, обустроенный когда-то с духовным смыслом, с радостью и энергией.

Опустошение, разруха, разорение – всё это понятия не самостоятельные, но идущие как следствие варварства, насилия, разбоя, горя и чьей-то муки. Так и мы, молча шагая по погибшему селу, были захвачены значением окружающей трагедии.

Куда там Тарковскому с его «зоной». Ишь, куда занесло умника. Вот она, зона, далеко ходить не надо и никаких фантазий. Всё – одна жизнь, и оттого  страшнее выдумки.

Когда мы выходили из этого омертвелого, но всё еще дышащего прошлой жизнью пространства, мы боялись обернуться, и долго шли молча, только друг мой сказал:

— Так быть не должно. Это неправильно. Так не надо.

А еще через час мы пришли в соседнюю деревню, вполне еще себе населенную и там, опершись о забор бабы Маши, узнали у нее, что село то умерло вот поди, как лет с пяток, когда ушли оттуда две последние старушки, переселившись сюда, поскольку здесь и народ, и продуктовая лавка заезжает раз в неделю (летом, а зимой реже), и фельдшер всего в десяти километров, но они, бабки-то, уж, правда, померли, на новом месте не прижились. А село большое было, богатое, а до войны и церковь была и поп был, хороший такой, веселый.  Только потом одна матушка от него осталась, да и ту куда-то дели.

— Да вам, милки, травки-то не надо ли? – вгляделась потом бабка Маша, подозревая в наших патлах своих постоянных клиентов. Так мы выявили, что раньше деревня гнала самогон, а ныне всё из Москвы заезжают парни за коноплей, так во всех огородах старухи ее и растят.

— Было-то и масло давили и полотно ткали, а теперь вот… дымят ею, прости Господи.

Мы сели с бабой Машей под яблоней, да выпили водочки, да под лучок с грядки, да огурчики, да капустку и под разговоры о тех временах, когда старух в деревнях было не то, что щас —  куда не глядь, только их и видать, а сколько положено —  для балансу да пользы семейственной.

Как-то я слыхал такую быть. До войны еще в одном селе разрушили храм. Разграбили весь, колокольню взорвали, как полагается, опустошили всю, да так и оставили стоять – одни стены да бурьян. И детишки совсем малые повадились в те развалины бегать играть. И вот как-то, стоя у стены, ребятня вдруг услыхала пение дивно красивое. Откуда? Никого окрест. А пение от стены шло. Приложили ушки к стене и услыхали хор сильный и чистый – то шла Божественная Литургия в храме – они с внешней стороны стояли. Так с тех пор и повадились бегать музыку слушать. Так и говорили «Айда, музыку слушать!». А была та музыка только по воскресеньям. Как-то до взрослых дошло, даже некоторые ходили – не слышат ничего.

Так вот Господь укрыл от мудрых и открыл неразумным. И еще недаром говорил Он: «Будьте как дети, ибо их есть Царствие Небесное».

Как разрушенные храмы, как омертвелые села и деревни, так прошлое наше, как видно, хранит в себе столько силы и жизни, что хватит нам намного вперед. Но лишь при одном условии – не должны мы глохнуть к нему, не должно прошлое наше, как неприкаянная душа, жить в одиночестве. Иначе и нас ждет такая же страшная участь. Потому что неверие и беспамятство – родные сестры.

Михаил Тарусин

Добавить комментарий

Яндекс.Метрика