Записки шкипера (Турция, Мармарис-2001)
|
Записки шкипера (Турция, Мармарис-2001) В детстве любимой книгой моей была «Путешествие на Кон-Тики». Потрясающие парни, из шестерки которых только один был знаком с морем, решились пересечь океан, да не на пароходе, а на доисторическом плоту. Я перечитывал «Кон-Тики» много лет, пока не вырос, и мечта о море на все годы крепко засела в голове. В начале 80-х удалось заработать левым путем прилично денег (кто из старшего поколения помнит, ходили по Москве такие бригады, укрепляли двери и дверные коробки штырями), и я уже совсем собрался покупать машину, как вдруг наткнулся на объявление о продаже яхты. Я поехал в Пирогово и влюбился в нее в первого взгляда – она была самая большая в клубе, с двумя каютами, гальюном, камбузом, протекающей надстройкой и аккумулятором от танка Т-72, который освещал каюты и навигационные огни целый год. Покупать такую громадину мне, неопытному юнцу, было безумием, но я не мог с собой совладать. Я купил ее за шесть тысяч рублей, тогда яхты еще не стоили десятки тысяч долларов. В придачу мне достался местный «Кулибин» Валера, который уже построил сам шесть яхт и взялся за седьмую. На участке у него в том же Пирогово стоял самолет «Як-42» без крыльев, самодельный автожир (что-то вроде вертолета) и здоровый подземный ангар, где не было только вечного двигателя. У него я учился науке ухода за яхтой и водной практике на коварных подмосковных ветрах. Это уже потом я узнал, что на море ветра постоянные (не у берега), а тогда мне казалось, что внезапная смена галса вполне обычная у Нептуна шутка. Я сдал права в ГИМСе (Гос. инспекции по маломерным судам), получил права «яхтсмена – судоводителя» и началась моя одиссея по просторам российских водных путей. Кстати, сухопутную машину я водить с тех пор так и не научился. За это время всякое было, и позорно садился на мель среди ясного неба, и возил компании человек по двадцать на пикники, забывая потом некоторых из них на островах, и серьезно ходил по каналам сам, шлюзовался, доходил до Рыбинского водохранилища. Вытаскивал «Старину Хастингса» (так мы назвали яхту) на зиму на стапеля, менял надстройку, трепеща, варил эпоксидку, поскольку она закипала при неправильном смешивании с затвердителем, прокладывал стеклотканью рубку и чесался потом неделю от стеклянной крошки. Но мечта пройти по настоящему морю оставалась, и я уже думал, что никогда не смогу ее осуществить. Но неожиданно приказала долго жить Советская власть и, спустя десять лет, впервые в жизни, мы с друзьями на настоящей океанской яхте вышли в море. Вот как это было. Мы решили стать шкиперами и пройти практический курс в яхтенной школе на Средиземном море. Сразу оговорюсь, что без базовой подготовки в эту учебу лезть не стоит. Королевский яхт клуб (The Royal Yacht Club) не такая контора, что выдает «корочки» за деньги любому сухопутному пижону. Наш инструктор в этом смысле был тверд. До нас курс обучения проходили три немца, которые за неделю курса проявили твердость только в неумеренном потреблении пива и нежелании потянуть за шкот, хоть из любопытства. При этом пребывали в уверенности, что лот-буки у них уже в кармане и были поражены, когда им вежливо отказали в сертификатах дневных шкиперов. Так что у вас должна быть парусная практика, понимание того, откуда ветер дует, и что с ним делать. Все это обычно достигается на российских ВВП (внутренних водных путях), но лучше всего иметь какой-нибудь документ от отечественного яхт-клуба, к чему вполне уважительно относятся международные морские конторы. К числу базовых навыков стоит отнести также знание морской терминологии. Тут есть одна тонкость. Когда Петр I создавал российский флот, он ввел в морской устав голландский язык, на котором и поныне общаются наши яхтсмены. В остальном мире принят английский словарь, и если вы хотите понимать инструктора, его надо подучить (не только такелаж, но и ветра, курс, повороты, швартовка и т.д.) Нелишне вообще знать английский язык, по крайней мере, хоть одному из вашей группы. Среди нас троих один знал язык отлично, другой так себе, третий в рамках заказа водки в кабаке. Соответственно, первому приходилось транслировать остальным, пока те не привыкли к английским командам. Полный объем словаря имеется в книге «Practical course of day skipper». Стартовали мы из прелестного турецкого городка Мармарис, который только недавно был открыт русскими, так что родная речь там еще не на каждом углу. Инструктором у нас был поджарый англичанин Колин Пирсон, просоленный волчара с пшеничными усами лет за пятьдесят. Судьба его любопытна – до сорока лет он работал нейрохирургом в Англии, потом бросил все (включая жену), купил яхту и пошел бороздить моря. Осел в Турции, возглавив отделение Королевского яхт-клуба, и учит маломерных шкиперов, периодически переходя океаны в cвое удовольствие. Оглядев нас, он сразу посоветовал нам выучить следующие фразы: «I am sinking, I am aground, We are running into danger», что означало – «я тону, я на мели, мы идем к опасности» и т.д. Отдельно рекомендовал заучить «may day», который сейчас используется вместо SOS. Мы подумали, что вид у нас совсем плачевный, но Колин пояснил, что это на тот случай, когда, не дай Бог, вдруг понадобится, а время на поиск в словаре нет. Начали мы с процесса затаривания. Залили воду, топливо, по настоянию Колина лично проверили всю яхту по описи (обязательно, чтоб потом отчитаться). Продукты лучше покупать в «marina-shop» — и всё сразу и рядом и мальчик на тележке отвезет все до борта и сгрузит. Берите больше питьевой воды и помните, что ящик пива на четверых уходит в два дня. Обязательно нужен крем от солнечных ожогов и вообще, майку в первый день можно снимать на 15 минут, не больше – иначе никакой крем не поможет. Очки должны закрывать весь обзор – тогда в них будет толк. Водку для вечернего снятия напряжения рекомендую брать впрок, хотя она есть во всех местах стоянок. Там же, в небольших бухтах среди белых деревенских домиков обязательно есть небольшие ресторанчики, так что часто мы, плюнув на свой камбуз, шли туда – недорого и хорошо. Рыба там плавает в аквариуме, ткнешь пальцем – ее и зажарят. Сам процесс освоения практического курса шкипера отнюдь не изнурителен. Колин прекрасно понимал, что, хоть мы и ученики, но взрослые дяди и, к тому же, отдавшие немалые деньги за эту школу. Поэтому он действовал деликатно, вводя нас в процесс обучения постепенно, но неуклонно наращивая обороты. Первый день мы, выйдя в море, просто наслаждались панорамой, свежим ветром, дававшим нам 6 — 8 узлов хода и привыкали к яхте, стараясь почувствовать ее на разном ветре и галсах. Следует сказать, что для первого раза мы выбрали «Benettone-37» и не ошиблись. Внутри она довольно просторная, три каюты (одна на носу, две на корме), два гальюна (оба с душем), газовая плита, два фриза, два мойки – жить можно. Мы заняли каюты, Колин устроился да диване в салоне. Там же были рация и штурманский столик. Нам все казалось продуманно, но Колин был особого мнения о яхте, построенной французами. Периодически он со злорадной улыбкой указывал нам на какое-нибудь неудобство и злорадно говорил «It’s French!». Ходить по морю первый раз на такой яхте сподручнее и проще в управлении, хотя она и легковата, что может создать проблемы для любителей потравить – бортовая качка чувствительна. К тому же суровый Колин снял с борта все примочки для лентяев – автопилот и GPS-plotter. Аргументировал он это просто: «А все сломалось. Научитесь ходить так, будто все сломалось». Так что вахты мы стояли по очереди, курс определяли по компасу (привязывались по двум точкам, благо Родос все время маячил вдали) и крутили лебедки со всей дури. Мало того, на подходе к бухте Колин вырубал дизель и радостно заявлял: «No engine! Conk out!» (мол, сломался мотор). И мы, молча и злобно, тащились на 2 узлах, лавируя в узкостях, а мотор «оживал» только перед самой швартовкой. Вообще, швартовке Колин уделял первостепенное значение. Он говорил, что это так же важно, как для самолета взлет и посадка. Вечером он нас не мучил, но зато утром оттягивался по полной программе – каждый из нас по несколько раз швартовался на штурвале, командуя остальным (один на якоре, другой с чальным концом). После завтрака, да с похмелья радости мало. Нужно было подойти по правильной траектории, рассчитать время остановки дизеля и выброса якоря так, чтобы к стенке пирса корма подошла мягко, вовремя дать «малый назад», чтоб якорь не утащил вперед. К тому же в любой марине (яхтенный порт) судов как шпрот в банке, ткнуться надо в узкую щель. Упаси Боже забыть, в какую сторону сносит корму от оборотов винта, да не перепутать, когда он в режиме «вперед», а когда в реверсе – сторона сноса меняется. Другое любимое развлечение Колина было «men overboard». В качестве «мэна» использовался фендер (по-нашему кранец). Колин вязал к нему бухту и, неожиданно, посреди чиста моря и расслабленной команды, швырял за борт. Рулевой должен был развернуться по правильной «восьмерке» и подойти с подветренной стороны, чтобы фендеру не дать бортом по «голове». На моторе было еще ничего, но на парусе («No engine!» радовался Колин) просто мука. Мы писали немыслимые кренделя в чистом море и чуть сами не делали «overboard», пытаясь достать багром «мэна-фендера». Причем это происходило каждый день и совершенно неожиданно. Идем, к примеру, хорошим ходом, под полными парусами, солнышко светит. Вдруг Колин начинает вязать к кранцу бухту. Один из нас плачуще молвит: «Ну вот, опять сейчас начнет за борт швыряться!». И верно, «мэн» уже пляшет на волнах за кормой, а Колин тычет пальцем: «you!». Он все делал правильно. Он не сколько учил нас управлять лодкой (он быстро понял, что с этим мы справляемся), сколько выживать в море. Хотя, чтоб выжить, лучше туда не падать. На третий день Колин объявил, что начинает назначать шкиперов. Осужденный должен был определиться с маршрутом, рассчитать курс и вообще командовать по любому поводу – как идем, куда идем и где мы сейчас. Вот с последним надо быть осторожнее. Определиться по компасу несложно, нанести плоттером на карту точку местоположения тоже не проблема, но всегда остаются сомнения, а та ли это точка. Для таких случаев у Колина был карманный GPS, с показаниями которого шкипер и сверял свое творчество. Следует заметить, что береговая линия обманчива, особенно за пару кабельтовых. Вроде должен быть по курсу залив, а нет его и в помине. Закрадываются сомнения – а туда ли ты нашкиперил. А тут еще пивопьющая команда язвит и дает не дельные советы. Один Колин сидит молча и только пожимает плечами: «I don’t know». Здесь важно одно – перемерь все 7 раз и будь в себе уверен до ослиности – в нужное время залив выплывет из-за берега. В нашей учебе был предусмотрен ночной переход. Если вам повезет, как нам, это совпадет с сильным волнением (strong gale) баллов примерно 7 — 8. Из кокпита никуда вылезать не стоит (да и не хочется), яхта идет под 45° узлов эдак 9 – 10, ванты поют. Вниз тоже лучше не спускаться – там всё набекрень и, хоть ноги уже и морские, но пара синяков твои. Я решил отлить в гальюне, долго плясал между переборками, стараясь попасть куда надо. А тут еще рулевой не увидел девятого вала и нас лихо подкинуло на гребне. Поднявшись наверх, я выразительно сказал ему: «Еще никто никогда так не мешал мне в малой нужде, как ты!». Так что лучше сидеть в спас-жилете и любоваться звездами, пока не твоя очередь на руль. Сразу скажу, на штурвале ночью, в сильный ветер, плохо. Днем хоть на клотик глянешь (какой нынче ветер), на колдуны, подбить парус – все развлечение. Ночью только на гирокомпас – не оторваться. Яхта норовит увалиться от ветра – стой и лови ее в ± 5°, если не больше. Так что меняйтесь чаще – да следите по сторонам, не идет ли на вас какая гора с окнами – лайнеры эти видно издалека, старайтесь определить их по огням, которые, к слову, знать очень важно, мордой она к тебе или задом, идет или стоит. Вообще, ходить вы будете в видимости берега, но старайтесь брать мористее, там и ветра больше и толкотни меньше. Судовые роли распределяйте четко – дисциплина на борту дело святое. У нас один стоял на руле, другой был шкотовым, третий — на отдыхе и подхвате (Колина я не считаю). Периодически мы менялись местами, обычно, когда надоедало рулевому (но не ранее, чем минут сорок). При этом один из нас весь день шкиперил и его должны были слушаться все (если конечно, его уж совсем не заносило). Колин при этом, если не разбойничал с фендерами, то постоянно обращал наше внимание на разные тонкости моря, ветра, управления, которые я приводить здесь не буду, но которые по своей морской мудрости были очень полезны и занимательны. Большая часть из них в голове не удержалась, но осталось чувство прикосновения к вековому парусному опыту человечества. Ходили мы примерно с 10 утра до 6 вечера, покрывая при этом порядка 50 миль, заходя вечером в маленькие прибрежные поселки. С моря особенно уютным кажется залив с пирсом, дым над мангалом и оливковые деревья и мальчишка-турченок, который машет неистово руками, показывая, куда нам швартоваться, рассчитывая на свой бакшиш. Они были очаровательны, эти деревеньки, белые мазанки, таверна с навесами из плетенки, толстый турок-повар, а если вы пройдете вглубь, дорога станет подыматься к горам, а навстречу непременно попадется изможденная турчанка неопределенных лет с огромной вязанкой хвороста на спине. Взгляд у нее измученный и потухший. А утром в 6 часов прямо под ухом завоет мулла свою до тоски унылую песню с небольшого минаретика. Это, впрочем, не означает, что он сам туда забрался – нажал, лентяй, кнопку магнитофона, лежа на кровати, зевнул, и – на другой бок. Но краше всего были ночевки в пустынных лагунах. Там мы заводили конец на берег (за дерево или камень) становились на рейд и в сумерках, в полной тишине сидели наверху за ужином, смотрели на горы, фосфорную гладь моря и пели «Черный ворон…». Вверх по откосу кривились деревца и птицы в них давали волю своей певческой фантазии. Колина пробирало от «черного ворона», русские народные сменялись народными британскими и обратно. Колин пил разбавленную водой «Соузу», от которой несло «каплями датского короля», мы – обычную водку, но надирались одинаково лихо – Колин качество компенсировал количеством. Утром, когда я выходил на палубу, Колин всегда уже сидел, пил кофе, курил и встречал меня словами: «O, yesterday!». Гладь воды была зеркалом, над пустынным берегом клубился туман, и в густой листве невидимые певцы выводили свои утренние трели. Я залезал на корму, какое-то время сонно сидел и, медленно наклоняясь, падал в воду, наслаждаясь нежной прохладой и качался, не шевелясь на воде. Потом делал два-три круга вокруг яхты, а когда вылезал на борт, на столике уже стояла открытая холодная бутылка пива и Колин сиплым капитанским голосом говорил «Time of beer, skipper!». Недели, что мы там были, явно мало. Только начинаешь чувствовать все это дело шкурой (а в этом и есть настоящий кейф), как все заканчивается. Поэтому я рекомендую две недели, конечно по деньгам и степени свободы. В последний день вам выдадут новые лот буки, в которых ваш инструктор поставит отметки о сдаче экзаменов, количестве часов, ночных вахт, вклеит красивый сертификат шкипера на ваше имя, поставит свою подпись и личную печать. Вы поедете в отель на последнюю ночевку перед отлетом и попомните тогда мои слова – с каким же презрением вы будете глядеть на валяющиеся пляжные тела, на тела, уныло плетущиеся к ужину, на их бессмысленные лица и мутные взоры. Вы не сможете заставить себя быть к ним снисходительными, как Пушкин, вы захотите сказать им всем: Паситесь, мирные народы, Вас не разбудит чести клич. Удел для вас, от года в годы — ярмо с гремушками да бич! Заметки на тельняшке — 2 (Греция, Киклады-2002) В начале уроков морского волка Колина Пирсона с тоской понимаешь, что не знаешь почти ничего и это действительно так. В начале второго похода уже кажется, что знаешь все, просто кое-что подзабыл. Это опасное и обманчивое чувство, но мы об этом пока не знали. Мы сидели в одной из марин Пирей, близ Афин и смотрели на приятный взору лес мачт. Нас ждала снаряженная «Bavaria-46» с местным шкипером, нанятым на одну неделю из двух. Шкипер Жоржи прохаживался, задрав чернявую голову и ждал, пока мы затаримся в марина-шопе. Жоржи был помесь грека с итальянцем. И как человек и как шкипер он был полная противоположность Колину. Колин был высок, рыж, носил пшеничные усы, хрипло хохотал и по вечерам надирался с нами, как полагается моряку. Жоржи не пил, не курил, был верткий как обезьяна, всегда серьезен, порой пел итальянские песни и в свободное время читал толстую книгу без картинок. Колин определял бы свой direction (основной курс) и в трамвае, потому что так положено. Жоржи такими мелочами как расчет курса себя не утруждал. «Зачем?» — говорил он – «Остров впереди, правь на него, не ошибешься». Жоржи смотрел на карту, прикидывал, как остров будет выглядеть сбоку, с нашего курса и определял, куда надо держать нос. От такой фамильярности Колина хвалил бы удар. Колин все делал правильно и всегда объяснял, почему правильно так, а не иначе. Жоржи делал все, как привык и на наши вопросы только пожимал плечами – дескать, а почему бы и нет. Не сразу мы поняли, что он, с юности исходивший эти места, давно уже не задумывается, как надо все делать и почему. Это я все к тому, что у каждого шкипера свой взгляд на мир и вам придется его разделять то время, пока вы вместе. Помните также, что пока наемный шкипер с вами, за яхту отвечает он, а потому ни лишнего риска, ни лишней ответственности вы не получите – вот сдаст он вам судно – тогда и рискуйте и сами отвечайте. Поэтому первую неделю лучше идти с местным шкипером, вторую – без него, когда уже вы поняли эти места, как и куда лучше идти и вообще что почем. Впрочем, без Жоржи мы, наверно, сплоховали бы однажды ночью в бухте острова Микенос. В три часа ночи налетел шквал с севера, к которому мы все стояли носом – так «умно» греки построили марину, учитывая, что северный «борей» дует здесь последние 5 тысяч лет. Немцев слева от нас сорвало с якоря и проснулись мы от истошного вопля Жоржи «What are you doing?!». Немцы подорвали с грунта и нас, после чего, ушли от греха в море, только их и видели. Спросонья мы стали отваливать, но новый порыв навалил нас на соседей, сначала на одну яхту, потом вторую, третью. Мы только молча отпихивались от чужих носов, на которых хозяева не совсем молча («shit!») отпихивались от нас. Так прошел остаток ночи. В результате полякам мы погнули форштевень, себе — леер, да взяли приз в виде колпака от чьего-то носового огня, которого никто не хватился. Для этого нужно было перегнуться через борт и заглянуть огню в морду, а спросонья до этого никто не додумался. Колпак и сейчас лежит у меня боевым трофеем. Всем было досадно, что никто не запомнил названия немцев – именно их действия привели в общей свалке. Дня через два на другом острове я, прохаживаясь по пирсу, долго подозрительно смотрел на каких-то гансов, а они на меня, и, вроде бы виновато, но — не пойман, не вор. Мораль – ночуя под сильным ветром, выставляйте вахты. Хотя шквал может налететь и при штиле. Еще одна неприятность – здоровенные паромы «Ferries» размером с 10-ти этажный дом. Когда эта штука причаливает, мощь его дизелей нагоняет резкие волны. На острове Иос мы, хоть и стояли к нему близко, но «along side», т.е. бортом к пирсу, а из тех, кто заякорился – двоих сорвало. Впрочем, «Ferries» и в море, если Бог сведет, устроит аттракцион. Нашу 20-тонную «Баварию» пару раз подкинуло на его волне будь здоров – бутылку пива в руке пронесло мимо рта. Следует признаться, что неопытных шкиперов опасности подстерегают и на тихой воде. При очередном отходе наш рулевой намотал на винт в хорошем смысле этого слова. Почудилось ему, что его несет кормой на полицейский катер, страшнее которого в бухте зверя нет. Со страху рулевой от души газанул вперед, узрел перед носом пирс, заложил крутой вираж и в результате выполнил немыслимый маневр – развернул здоровую «46-ю» на крохотном пятачке между пирсом, «полицаем» и соседними яхтами. Как, а главное, зачем он это сделал, не понял никто. Яхту снова зачалили уже другим бортом и рулевой перешел в разряд водолазов. Стоявший рядом итальянец, якорный канат которого мы намотали, во все продолжение хитрого маневра причитал «Crazy, crazy». Наверно, наблюдая примерно такое же лихое дело, Достоевский заметил: «Широк русский человек, я бы сузил». Но все же, не все время сражались мы со стихией и «баварским» норовом. Вокруг были Кикладские острова, май месяц, который, кстати, еще хранит зелеными склоны скал, а ветер довольно ласковым. Этот северных ветер в 3 – 5 баллов любезно позволял нам ставить автопилот и потягивать вино, развалясь в кокпите. После нудных вахт Колина странно было наблюдать, как штурвал рулит сам, слегка подергиваясь от работы шагового двигателя. GPS-plotter в это время следит за курсом по нескольким точкам. Мы все же пижонили с расчетом курса по карте, на что Жоржи смотрел флегматично. На островах, куда мы заходили, только недавно открылись таверны, народу было мало, а местных блюд много, и каждое из них просилось на стол. Не буду надоедать местными названиями, тем более что в любой таверне есть витрины с блюдами – тыкайте пальцем и весь заказ. Советую обнаружить пытливый ум, переспрашивайте названия блюд, записывайте. Через пару дней сможете щегольнуть в таверне заказом на корявом греческом – хозяева поймут и будут рады. Но там же есть аквариумы, где для вас все должно начинаться. Не спешите, смотрите внимательно на всех этих лобстеров и омаров. Тот лобстер, который встретится с вами взглядом так, что искра пройдет из ваших глаз в его и обратно – тот ваш. Так Левко узнал мачеху среди утопленниц в «майской ночи» Гоголя. Первый лобстер – первая любовь. К нему нужно белое местное вино (local wine). Его принесут вам вместе с кусачками в виде клешней. Первую секунду страшно – вдруг не сумею. Потом вы кидаетесь на него как насильник на свою жертву и забывается все. Любовный акт длиться полчаса и всю вечность. Лобстер завораживает и пьянит. Никакого гарнира – только лобстер, выжитый лимон и вы. Вы выкручиваете ему клешни, отрываете ноги, упиваясь его телом, своей силой и восторгом обладания. Мясо лобстера сделает берсергером даже чеховского интеллигента. Когда остается груда разломанного панциря, вы в прострации, дышите еще возбужденно и дико. И воду с розовыми лепестками вам приносят не руки сполоснуть – освежить рассудок, вернуть трезвость и окружающий мир. Не надо повторять этого – второй раз вы будете его просто поедать, а в этом есть что-то унизительное и для него и для вас. Хотя, если в вас много страсти – вперед, лобстеров там много и все они сидят в аквариумах, потупив нескромные взоры. Впрочем, некоторые норовят привнести в местную кухню свои принципы. Янки, через две яхты от нас, вытащили на пирс жаровню и разложили на нем местного кальмара, яко твой стейк. Кальмар, требующий специальной сноворки, только ухмыльнулся с того света. Я лично злорадствовал, когда жвачнозубые хозяева мира, вытаращив глаза, тянули кальмара руками, зажав другой его конец челюстью. Нет, это вам не Югославия с Афганистаном, не по зубам звездно-полосатым греческие присоски! Позже я видел, что они уже жарят на гриле свой родной стейк, недобро поглядывая на покусанного, но не сдавшегося морского Бен-Ладена, обгорело лежащего на земле. За этим же с дружелюбным сочувствием наблюдали греческие рыбаки, за столиками перед таверной. Рыбаков на островах узнаешь сразу – физиономии, как моченые яблоки, шаркающая, раскоряко-вразвалочку походка и полное отсутствие суеты. На набережных за столиками они сидят часами, не меняя позы, перед чашечкой кофе и бокалом холодной воды и смотрят на море. За их спинами – белый городок с голубыми ставнями лепится по склонам горы. Внутри городка – кривые и ветвистые улочки, двум ослам не разойтись. Заглянешь в открытую дверь – внутри церквушка на пять человек, алтарь с вратами как калиточка. Следующая дверь в проулке – такая же церквушка. Горят одна, две лампадки, пусто. Только старые гречихи во всем черном по-хозяйски заходят в храмик, что-то метут, прибирают к празднику. Мы попали в Грецию на Пасху. Всю Чистую субботу в церквах было пусто, никто куличи, яйца и пасху не святил, только в 23.00 зазвонили колокола, двери храмов открылись, до полуночи шла служба, в двенадцать греки зажгли длинные пасхальные свечи и отправились домой, к накрытому столу. Молодежь встретила Пасху по-своему – диким бабахом каких-то взрывпакетов, от которых даже наша сонная «Бавария» пару раз подпрыгнула у причала. На следующий день на улицах городка жарились бараны на вертелах и начинались недельные пасхальные каникулы по всей стране. Следует пояснить, что Пасху мы встречали на людном и обжитом острове, но вокруг много совсем иных мест. Пустынный островок. На нем живет грек, разводит коз да овец, которые пасутся на каменистых склонах. На соседнем островке стоит одинокая таверна, куда робинзонас продает сыр и мясо, а те кормят туристов-парусников, вроде нас. Тишина весной, шумно летом, одиноко зимой и шторма по полгода. Мы ходили по одному такому островку, с названием Антипафос. Настоящий Пафос, большой остров, виднелся за дымкой моря милях в пяти. Пара древних развалин, бухта без причала (точнее, он есть, но тоже древний и уже давно под водой). Два жилых домика – куры, чистый дворик, но хозяев нет, видать ушли на лодках или рыбачить или «в город», на большой остров, где магазины и таверны. Мы пошли повыше, мимо каменных заборов, Бог весть, когда и кем сложенных, и наткнулись на белоснежную церквушку. У стены храма, в теньке лежат заросшие овцы и подозрительно глядят на нас – вдруг мы гастрономы с большой дороги, а не простые путники. Внутри все ухожено и бедно – горит лампадка, фанерный алтарь, в котором дородному попу повернуться затруднительно. Лежат свечки – клади, какую хочешь деньгу, да ставь в подсвечник, в песок. В церкви полумрак, а снаружи снова солнце и ветер. Трудно привыкнуть к этому постоянному северному ветру – «борею», который дует здесь веками. По крайней мере, ветер этот в сочетании с безлюдьем, камнями и морем подействовал на нас угнетающе. А каково зимой, при реве шторма? Тоскливо. На другом таком островке хозяин сигналил нам фонарем. Мы встали на рейд и скоро сидели в его пустой таверне, куда, как он вздыхал, редко кто заходит – яхт мало, да и многие идут мимо. В доказательство их ошибки он зажарил нам громадную сковороду малкой и очень вкусной рыбешки, да по одной большой на брата и поставил на стол самогон собственного изготовления. Самогон был ядрен и заборист и чист, как слеза. Грек сказал, что держит тут овец 500 голов, да рыбачит, живет с семьей и боле тут никого нет, не считая двух сезонных работников, кстати, русских. — Русские? Тащи их сюда! Он привел болгарина и белоруса, которые, впрочем, охотно говорили с нами, сказав, что живут тут по полгода, а зимой – на материке. Обитают в палатке за домом, ходят за овцами, а два раза в неделю хозяин пускает их посмотреть телевизор. Сам остров, кстати, пустынный, редкий кустарник да сухая трава, зато постоянный ветряк такой, что за час прогулки мы впали в уныние. Думаю, да день может развиться крепкая депрессия. Каково же полгода сидеть? Не ведаю. Впрочем, и на больших островах не в сезон скука. Оттого и люди здешние неспешны, что жизнь периодически замирает, и время вроде бы остановилось в древних руинах и колоннах языческих храмов. С утра сидит пожилой грек-рыбак в таверне. Перед ним чашечка крепкого кофе, рядом с стакане холодная вода – для прихлеба. Он неподвижно, прищурившись, смотрит на перед собой. Часа через два такого сидения он спрыгнет в свою утлую лодку, выйдет за мыс и кинет за борт латаную выметку. Восемь часов на волнах в открытом море вознаграждаются четырьми-пятью рыбинами — нынче Средиземное море оскудело. Вечером тащит рыбак свою добычу в таверну, где у него их живо забирают и тут же предлагают гостям, как предложили нам. Сам рыбак усаживается за отдельный стол, где уже сидят его друзья. Им приносят что-то в большой миске и ставят на стол трехлитровую бутыль. Пока мы едим только что зажаренную рыбу, они неспешно хлебают какое-то варево из миски под неспешные разговоры. Потом набивают трубки и долго еще ночью сидят, держа стаканы в обветренной смуглой руке. А завтра всё то же. Даже почтовые адреса здесь больше напоминают Древний мир. На острове Дилос мы вошли в древний город, ему три тысячи лет, разрушен он был тысячу лет назад и с тех пор стоит одними стенами, без крыш. Улочки узкие, комнатки в домах тесные, меньше наших «хрущевок», зато таверны просторны. Сразу видно, что именно здесь народ коротал вечера под покровительством бога Диониса, который и сегодня весело глядит с мозаичных стен. Еще внушительнее театр с ареной и высоким полукругом зрительских рядов. Там можно посидеть, представляя, как разыгрывались здесь высокие трагедии великой греческой драматургии. Близ города внушительная каменная скамья, обращенная к морю. На ней, по преданию, сидели жены и матери моряков, выглядывая на горизонте паруса своих мужей и сыновей. Рядом – камень, на манер надгробного, на котором высечен древний «Гимн моряка», который, в вольном переводе, звучит примерно так: Я зову Тэфи, зеленоглазую нимфу Океана. Деву под темными вуалями, грациозно скользящую по волнам Окружающую землю сладкими бризами Разбивающую себя в огромных волнах о скалы И утешающуюся, разгладив пути. Та, кто возрадуется кораблям, морская бродяга, порождающая рыб. Мать Афродиты, мать темных облаков, А также нимф, в каждом переливающимся через край источнике, Слушай меня! О священная и благословенная, Соблаговоли послать ветры удачи быстро идущим судам! Очевидно, перед этим камнем молились древние греки перед выходом в море. Там же мы познакомились с чудным греком Янисом, с умным добрым лицом — хранителем музея руин древнего города. Мы пели с ним романсы «Пусть я с вами совсем не знаком» и «На вечернем сеансе». Он знает русский и просил писать ему так: «Греция, Дилос, Янису» (Greece, Dilos, Yanis). Пишите и вы, он будет рад, а если попадете на этот островок, передайте он нас привет. Очень рекомендовали нам встречные русские ребята на яхте идти к Санторини, одному из самых крупных островов архипелага. Когда-то давно он был в пять раз больше, но страшное землетрясение погрузило в море большую часть острова. Кстати, с этого времени начался закат эпохи критской цивилизации. Мы подошли к острову вечером и в недоумении уставились на высоченную черную скалу, уходящую вертикально вверх. Швартоваться было не к чему, и по всей бухте плясали оранжевые шары – плавучие якоря, к одному из которых мы и прицепились. До берега, по сильным волнам, мы добрались на нашей «динго» (резиновая лодка с мотором), а дальше вверх – на фуникулере. Для любителей экзотики есть ослы и серпантин, но мы оставили ослов отдыхать, а их хозяев – считать убытки. Наверху, на сравнительно небольшом плато, оказался целый город. С улицами, площадью, отелями, бассейнами, тавернами и церквями. Примечательно, что на всем острове нет пресной воды, ничего практически не растет — все привозное. Но при этом вода в бассейнах отелей есть всегда и в душах — в любом количестве. Балкон моего номера нависал прямо над пропастью, и наша яхта казалась оттуда голубиным пометом, зато панорама вдаль захватывала воображение. Этой ночью, впервые проведенной на твердой земле (ночевали мы всегда в яхте), постель подо мной явно покачивалась. Утром, за завтраком в ресторане, который опять же нависал над пропастью, остальные признались, что кровать ходила и под ними (кроме Жоржи, которого в тот момент с нами уже не было). Вы наверно уже поняли, что чем больше ходишь на яхте, тем меньше занимает вас сам процесс, и больше – окружающий мир. Особую прелесть придает осознание того, что и тысячу и более лет назад точно также ходили вольные люди по морю под парусом, заходили в таверны, пили вино, ели барашка и заглядывались на гречанок, которые, говорят, тогда были краше. Но сколь же счастливы были те мореходы, что не надо было им садиться на ревущий паром до Пирей, не бегать вокруг развалин Пантеона, вылезать рано утром из афинского отеля в аэропорт. Не слушать жалобы таксиста, дыхнувшего густопсовым пасхальным перегаром, что все спят, а он должен в Праздник «джобать». Не взлетать на «Боинге» в небо и не думать, что завтра уже нужно идти в должность. А если бы те мореходы знали, что так когда-то будет, они бы всеми силами затормозили бы этот омерзительный прогресс и все мы сегодня жили бы так, как и сегодня живут рыбаки с далеких кикладских островов – неспешно, спокойно и счастливо. Михаил Тарусин, шкипер. |