Подмосковные вечера (Заметки на даче близ Александрова)

Подмосковные вечера (Заметки на даче близ Александрова) 1. Болван Чехов и собачья радость Известен закон жизни – молодость рыщет по свету в поисках счастья, зрелость находит его на родной земле. В своем «Крыжовнике» Чехов посмеялся над этим, что и доказывает в нем ум недалекий и юношеский: «Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог проявить все свойства и особенности свободного духа». Ветеринар Иван Иваныч глумится над своим братом, который  мечтал «запереть себя на всю жизнь в собственную усадьбу», которая, по мнению ветеринара, все равно что «три аршина земли», т.е. гроб.

«Вечером, когда мы пили чай, кухарка подала к столу полную тарелку крыжовнику. Это был не купленный, а свой собственный крыжовник, собранный в первый раз с тех пор, как были посажены кусты. Николай Иваныч засмеялся и минуту глядел на крыжовник молча, со слезами, — он не мог говорить от волнения, потом положил в рот одну ягоду, поглядел на меня с торжеством ребенка, который наконец получил свою любимую игрушку, и сказал:

— Как вкусно! И он с жадностью ел и все повторял: — Ах, как вкусно! Ты попробуй! Было жестко и кисло, но, как сказал Пушкин, «тьмы истин нам дороже нас возвышающий обман». Я видел счастливого человека, заветная мечта которого осуществилась так очевидно, который достиг цели в жизни, получил то, что хотел, который был доволен своей судьбой, самим собой».

И вот этим-то счастьем Чехов страшно недоволен:

«Иван Иваныч прошелся в волнении из угла в угол и повторил:

— Если б я был молод!

Он вдруг подошел к Алехину и стал пожимать ему то одну руку, то другую.

— Павел Константиныч! — проговорил он умоляющим голосом. — Не успокаивайтесь, не давайте усыплять себя! Пока молоды, сильны, бодры, не уставайте делать добро! Уходить из города, от борьбы, от житейского шума, уходить и прятаться у себя в усадьбе — это не жизнь, это эгоизм, лень. Счастья нет и не должно быть, а если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом. Делайте добро!

И все это Иван Иваныч проговорил с жалкой, просящею улыбкой, как будто просил лично для себя».

Плюнуть хочется, до чего болван!

Впрочем, Бог с ним, ну а мы, поседев и вдоволь проявив «на просторе свойства и особенности свободного духа», все с большим вниманием смотрим в сторону Подмосковья, которое кажется нам тихой обителью и нашими же собственными корнями. Дача представляется идиллическим парадизом, как говорил Хлестаков: «деревня, впрочем, тоже имеет свои пригорки, ручейки…», тем отдохновением от порядком надоевшего города, в котором можно скрыться от постылой жизни, а впрочем – и начать новую, во благо здоровья и нервов. И очутившись там, горожанин вначале действительно чувствует писклявый восторг – «ах, русская природа, ах, воздух!». При этом он, впрочем, опасливо косится по сторонам, подозревая неприятные сюрпризы этого незнакомого ему мира.

А тот, со своей стороны, уже нацелился на чужака полчищами комаров, ос, слепней, назойливых мух, зарослями крапивы, колючими кустарниками, ямами с жидкой грязью, свежими коровьими лепешками и прочими презентами.

Солнце ласково сдирает кожу с его плеч, порывы ветра набивают нос соплями и, садясь голым задом на деревянный настил нужника, горожанин холодеет от мысли, что все навозные мухи подымутся от фекалий и в эту его нежную задницу  вцепятся.

В высокой траве он подозревает  сноровистых змей, в лесу – мучимых местью кабанов, да клещей, шурупами ввинчивающихся в его плоть, в каждом грибе ему чудится улыбка Марии Медичи, и, расцарапывая на себе свежие укусы, горожанин кривит рот и фальшиво повторяет: «нет, все-таки какова природа, какой воздух!».

Про себя же он тоскливо повторяет: «Кой чорт меня понесло в эту дачную жизнь, дома диван,  телевизор, тварей этих кровососных нет (при этом – шлеп себя по морде), про слепней и старики не помнят, а душ, горячий душ! О-о-о!».

Тело его все в красных расчесанных волдырях, вчера спьяну он свалился в канаву, в грязь по пояс и, поскользнувшись,  сел задом в чье-то говно, а с утра принес с колонки четыре бачка воды и теперь у него ломит плечи. Он попробовал вскапывать огород и, перекинув несколько лопат земли, полчаса не мог отдышаться и даже еле закурил.

Когда пошли в лес, он мрачно думал, что, чем дальше в лес, тем дольше возвращаться, а в лесу все попадал лицом в паутину, от которой долго отплевывался и махал руками как мельница, отбиваясь от особо злой лесной мошкары. Обратно через поле шел по самому пеклу, в речке ему все виделись пиявки и он нервно подпрыгивал в воде и брезгливо смотрел на водомерок, которые сновали вокруг него.

Горожанин в Подмосковье, как малое дитя, делает первые неуклюжие шаги, но не как ребенок, который смотрит на мир с любопытством и восторгом, а уговаривая себя и внутренне поскуливая.

Этот период освоения надо пережить мужественно и стойко и как-то вдруг всплывет из древней памяти души и шевельнется позабытое чувство единства человека с русской землей, чувство простора и воли и вдруг заноет и защемит сердце.  Как блудный сын от непутевой жизни ворочается в отчий дом, так покажется человеку вдруг жизнь его странной обочиной в сравнении с живой широтой и покоем этого Божьего мира.

Кстати, наш пес полуовчар Джим всех этих тонкостей не чувствовал. Попав на участок, он тут же решил, что это наш дом и есть (раньше нас самих). Он понял это моментально и тут же стал молча кидаться на каждого, кто пытался зайти в ворота. Когда пришел косарь (местный забулдыга, вызвавшийся окосить участок), Джима пришлось держать за ошейник. В какой-то момент показалось, что он успокоился и Джима отпустили, после чего он незамедлительно вцепился косарю в ягодицу. Тот взвыл, пса с трудом оторвали, и моя жена долго обрабатывала рану, поскольку Джим прокусил не только джинсы, но и косареву задницу до крови.

Решив, что участок, это дом (а дача, это дом в доме, по-видимому), Джим, неожиданно для меня сделал вывод, что ни малые, ни большие дела тут делать нельзя. В результате его, как и в Москве приходилось утром и вечером выгуливать за забором.

В двух минутах от дачи, через ручей было большое роскошное поле, с высокой травой и речкой на другом его конце, за речкой – крутой берег в соснах, которые особенно гордо сверкали золотом стволов в лучах вечернего солнца.

Попав первый раз на это поле, Джим совершенно ошалел – он не знал, что такие места на земле бывают. Высокая трава была в три его роста, под лапами барсучьи норы и масса свежих коровьих лепешек, поскольку здесь часто прохаживается стадо с соседней деревни Крутец, что за речкой на холме.

Джим полюбил поле страстно и он носился по нему блаженным козлом, вслепую, поскольку травы скрывали от него видимость. Как только мы переходили ручей по подозрительной доске, Джим исчезал в траве, взбрыкнув задними лапами. Пока мы шли по тропинке среди зарослей полевых цветов, он мог несколько раз внезапно вынырнуть и счастливая морда его была вся обтрухана  колосками от трав.

Барсучьи норы представляли развлечение, а свежий навоз являл жизненную необходимость. В нем Джим валялся, обтираясь спиной, шеей и брюхом так, что всякий, кто погладил его, долго потом с отвращением обтирал руки обо что попало. Причиной такой песьей гигиены были кусачие твари, которые доставали Джима не меньше, чем нас, но от унавоженного Джима нос, все-таки, воротили. Иначе труба.

Лежит он, к примеру, на участке. Полдень, жара, самое время полуденного сна и пса одолевает дремота. Но на ухо уже нацелились три комара, а на морду собирается совершить посадку слепень. Джим прядет ушами, затем трясет мордой. Короткая пауза – снова встряс ухом,  мордой, пауза и с недовольным урчанием Джим лупит себя лапой по морде. Лязгает зубами по слепню, но промахивается, снова лапой по морде и, наконец, резко вскакивает и с позором драпает в дом, где забивается в кладовку и жалобно оттуда смотрит на Божий мир – достали!

Правда, это, в основном, июнь, да пол июля. Потом летучих тварей становится заметно меньше и к августу они практически исчезают – по крайней мере, в тех широтах, где стоит славная Александровская Слобода.

2. Слобода

Ах, до чего прелестный город этот Александров! Советская власть отчего-то не изувечила его фамилией какого-нибудь коммуниста-разбойника, вероятно, в честь того исторического значения, которое это место несет в себе почти 500 лет.

«Упоминается еще в XIV в. в грамоте Ивана Калиты как Александровская слобода. Александровский кремль — старейшая загородная правительственная резиденция московских государей. Она навсегда вошла в российскую историю как знаменитая Александровская Слобода — опричная столица Ивана Грозного. Однако судьба ее была определена еще отцом царя Ивана IV — великим московским князем Василием III. По его повелению лучшими русскими и итальянскими мастерами, строившими Московский Кремль, в Слободе был возведен роскошный дворец. С 11 декабря 1513 года Александровская Слобода стала местом регулярного пребывания в ней Государя, его семьи и Государева двора.

В ожесточенной борьбе за власть во второй половине XVI века, в становлении русского самодержавия Александровской Слободе была отведена особая роль. Царь Иван IV Грозный превратил ее в фактическую столицу государства, из которой завершил объединение страны. Здесь была учреждена опричнина и отсюда совершен поход на вольный Новгород. В Александровском Кремле принимались посольства из многих европейских государств: Швеции, Дании, Австрии, Англии, Речи Посполитой. В его палатах заключались важнейшие политические и торговые договоры. Именно отсюда был предпринят первый «прорыв» России в Европу после многовековой изоляции и молчания

По воле Грозного Слобода превратилась в крупнейший культурный центр Российского государства. Здесь жили и творили лучшие зодчие, иконописцы, музыканты. При Государевом дворе работала книгописная мастерская, в которой появился на свет Лицевой летописный свод, была создана первая русская консерватория и первая провинциальная печатня.

С Александровской Слободой связаны многие события личной жизни Ивана IV. В ней устраивались смотрины невест для самого царя, а затем и для его сына Ивана, которые заканчивались пышными свадьбами. В Слободе теряются и следы таинственной «либерии» (библиотеки) Грозного. 17-летняя история опричной столицы завершилась для царя кровавой драмой. В приступе гнева он смертельно ранил своего сына Ивана».

(Кстати, здесь скончалась третья жена царя Марфа Собакина, отравленная  соперницей. Да сюда же Иван привез из Москвы четвертую жену, Марию Долгорукую, которую, заподозрив в телесной нечистоте, утопил в проруби речки Серой, в которой я теперь купаюсь и в которой утопить кого-то стало делом сложным по причине ее обмеления)

«Александровская Слобода играет заметную роль в бурных событиях, так называемого «Смутного времени», начала XVII века. Здесь находился укрепленный лагерь русских войск под командованием замечательного полководца М.В.Скопина-Шуйского. Во время польской интервенции дворцовый ансамбль был значительно разрушен и разграблен. Постепенно этот государственный, политический и культурный центр утрачивает свое былое ведущее значение в жизни страны. Новая Александровская Слобода на долгие годы стала обычным дворцовым селом. Но в названиях ее улиц еще долго сохранялась память о времени Грозного: Конюшенная (здесь располагались царские конюшни), Стрелиха (где жили стрельцы), Садовня (тут находились царские сады) и другие.

В середине XVII века, столетие спустя бурных событий опричнины, на этом историческом месте был основан Успенский женский монастырь. Первоклассные постройки XVI века стали ядром монастырского комплекса. Часть уникальных сооружений царского дворца была разобрана и перестроена для нужд монастыря. В Успенском женском монастыре побывали многие представители царского двора, среди которых имя Петра I занимает особое место. Во время стрелецкого бунта в Москве в 1689 году Петр Алексеевич, пережидая бурные события в столице, укрылся за стенами обители. Вскоре после подавления мятежа царь грозно расправился со своими политическими противниками. По его приказу к Распятской церкви-колокольне были пристроены палаты, куда заточили его сводную сестру Марфу, насильно постриженную в местный монастырь под именем Маргариты. Марфа Алексеевна прожила в монастыре на положении узницы почти 10 лет, скончавшись в 1708 году.

Судьба дочери Петра Великого, Елизаветы, также оказалась тесно связана с Александровской Слободой, куда она была сослана в 1730 году. Елизавета Петровна в Слободу. Заступничество Бирона помешало Анне Иоановне заточить ее в монастырь. На протяжении всего XVII-XVIII вв. Слобода оставалось дворцовым селом, хозяйство которого было представлено садом и конным заводом. В 1740 году дочь Петра покинула Александровскую Слободу и венчалась на царство.

В 1778 году с образованием Владимирской губернии Слобода была преобразована в город Александров. На его гербе изображены две наковальни и тиски. Эти символы свидетельствовали об одном из самых древних занятий жителей города — кузнечном ремесле.

Исторически сложилось так, что Александров делился на две части: Посад и Заречье, между которыми протекала река Серая. В Заречье возвышался Успенский монастырь. На Посаде стояли лавки, торговые, питейные, купеческие и мещанские дома. В то время в городе проживало 2282 человека. Большую часть населения составляли купцы и мещане. В первой половине XIX века в городе и уезде получила развитие текстильная промышленность. В трех близлежащих населенных пунктах: В Александрове и расположенных поблизости Карабанове и Струнине товариществом купцов Барановых были открыты фабрики по окрашиванию пряжи, набойки французских ситцев, крашения кумача, набивки платков. Особого успеха и известности достигла Троицко-Александровская мануфактура. Не раз наряду с московскими и петербургскими фабриками она достойно представляла русские ситцы на международных выставках. Продукция мануфактур пользовалась спросом на многочисленных российских ярмарках».

(из истории города на сайте alexandrov.ru)

От себя добавлю, что слава города при Грозном была мрачновата и называл его народ  «кровопийственный град», как гнездо опричнины. Зато здесь же впервые некий Никитка Холоп дерзнул пролететь над землей на деревянных крыльях, кстати,  любопытно было бы узнать, что ему за то дерзновение было.

Нынче слобожане над городом не летают, разве что спьяну, из окна, благо советская власть выстроила и здесь свои «Черемушки»  —  квартал панельных домов, серых и унылых.  К счастью, они стоят не совсем в центре города, а больше с краю. Вообще, центр очень уютен тем именно, что рядом с каменным домом из кустов сирени вдруг выглядывает деревянный, о двух этажах и слегка набекрень домишка, с двором, сараем и колодцем. Поворотишь с асфальтовой улицы вбок и окажешься на грунтовой дороге, по которой еще ходили, пыля сафьяновыми сапогами, наглые опричники.

Забегаловки очаровательны – точно такие были в Москве лет тридцать назад – пластиковые столы, стулья на металлическом каркасе с фанерными спинками, кофе со сгущенным молоком, сосиски, тушеная капуста и – о, радость! – сто грамм местной водки и яблочный сок, который наливают не из какого-то пакета «J-7», а из самой настоящей стеклянной 3-х литровой банки местного разлива. Стены в кафеле, а за стойкой дородная добродушная телуха.

Живописность городу придает и то обстоятельство, что он не весь плоский, а украшен оврагами, куда то сбегает улочка, то подымается вверх и с холма открывается красивый вид на городскую рощу и деревянные домики, прилепленные друг к дружке на косогоре.

А на самой верхней точке возвышенности стоит величавый Собор Рождества Христова и шлемовидный купол его уже заново покрыт сусальным золотом, а гипсовый Ленин рядом на площади протягивает руку уже не как зовущий, а как просящий о милостыни у людей, идущих к открытым вратам Храма.

Наискось от площади передвижной зверинец с клетками на колесах. В одной расположился здоровый сонный лев, рядом – уссурийский тигр меряет клетку двумя шагами туда и обратно, в загоне стоит и косится на зевак верблюд, про которого написано, что он глуп, пуглив и в страхе может пробежать десятки километров. Далее павлин, которого я попросил «спой, птичка» и он ту же выдал свой мерзкий вопль. Мартышка с дитем на манер Чебурашки, только совсем облезлого и какие-то заморские курицы. Все это смотрит обреченно, как сама неволя.

А как свернуть от Собора вправо и пройти несколько минут – вот он и Александровский кремль, который делят женский Успенский монастырь и музей «Александровский кремль», экспозиция которого посвящена, в основном Ивану Грозному.

Последний раз я бывал здесь в середине 70-х и тут еще жили люди. В монастырских кельях были коммуналки, под вековыми деревьями клевали куры, на лужайке паслись козы и играла малышня. А за столиком на скамейках расположились местные мужики в майках и засаленных тренировочных штанах и рубились в козла, перекидывая «Беломор» в зубах. В церквах – склад и клуб, куда по субботам привозили кино и устраивали танцы с непременным мордобоем.

Сейчас от этого безобразия не осталось и следа, в монастырском храме тихо ходят монашки и почивают мощи преподобного Корнилия Александровского, современника Смутного времени начала XVII века. Биография святых часто изобилует искушениями, падениями и восстанием из духовного пепла, но преподобный с младых лет и до самой старости нес в себе свет Божий и никакие ветры страстей человеческих эту лампаду не затушили в его верном сердце.

Справа от входа в кремль расположился музей, в палатах и домовой церкви Ивана Грозного, где мне показалось как-то мрачновато, возможно из-за нескольких портретов насупленного царя, из которых один в полный и натуральный рост смотрел как-то уж слишком пристально.

Народу в кремле немного, в основном туристы, которых привозят на автобусах, среди них много подагренных европейцев, впрочем попадаются и малолеткообразные японцы.

Местный люд здесь бывает редко, но уже в обычай вошло венчаться и на праздники народу, говорят, не протолкнешься. Но в будни александровцы хаживают в других местах.

Городской рынок кипит как большой пчелиный улей и все улочки возле него тоже в людской суете, автомобильных заторах и лавках, которые не вместились в ограду рынка.

Тут же кучки небритых мужичков, которые – руки в брюки – стоят и ждут чего-то, да пристально вглядываются в лица прохожих. Страхолюдные темные цыганки цепляются погадать, горлопанят вовсю, народ по причине бывшего недавно ливня прыгает через лужи, а усатые гордые кавказцы ходят походкой деловой и значительной.

Можно накупить Александровских газет и насладиться частными объявлениями, по которым характер местной жизни постигается глубже, чем по «томам претяжелым».  Вот, кстати, продается в городе полдома бревенчатого, 2 комнаты, кухня, веранда, участок 4 сотки, колодец, да банька – 10 тыс. долларов. Рядом, в Струнино (тоже теплый городок, с уютом) пожалуйста – дом, с газовой колонкой, участок в 5 соток. А можно в деревне  Лизуново, там уже и дом посолиднее, участок в 10 соток со всем хозяйством ценою в 6 – 8 тыс. зеленых.

Продавай, москвич, свою двушку в хрущевке за нынешние 70 тыс., покупай дом, обзаводись хозяйством, а оставшиеся 60 тыс. гринов клади в банк на рублевый вклад под 10% годовых и живи на проценты, которые составят аккурат 500 у.е. в месяц. Заживешь кум королю, и до Москвы, кстати, всего 2 часа на электричке. Только не бери в кассе билет, садись в вагон смело, а как увидишь котроллеров – важных, в форме с погонами, да с бляхой на груди, доставай два червонца и суй ему в растопыренную лапу. Он берет хватко и сует в оттопыренный карман.

Впрочем, на что вам столица,  в городе культуры на всех хватит. Тут вам и фестиваль поэзии, и литературные чтения и вечера классической музыки – сам видел объявления и читал рецензии в газетах. А страницей ранее смелый репортаж с вопросами к администрации – куда делись миллионы денег, выделенные на очистку речки Серой в прошлом году? А? И почему вместе с деньгами исчез зам. мэра города? Общественность не дремлет! Тут же горький рассказ старожила, который пацаном в этой речке карасей ловил, а теперь одни гандоны (это я от себя).

Давай, москвич, вливайся в бурную жизнь города, войди, как авторитетное лицо в комиссии, воюй с бюрократией, ходи по концертам, да по историческим местам. Или сиди с утра во дворе на завалинке и помни, что водка Александровского ликероводочного завода славилась еще при Советской власти, а не хочешь – так вливайся в ряды садоводов, участки которых раскинулись вокруг Александрова и являют собой другую, не менее завлекательную жизнь.

3. Садоводы

Вообще-то садоводческие товарищества – изобретение совковое, это когда запретили на земле растить что-либо, а потом и саму отняли землю, а потом передумали и выдали снова, но уже в десять раз меньше, да если ничего не посадишь, снова отымем. Массовым явлением садовые товарищества стали в конце 60-х и успешно плодились все застойные годы. Выдавали на одного садовода (от предприятия, завода, учреждения) 4, 5, максимум 6 соток, и домик он мог себе строить не шырше и не выше положенного, да в определенном месте участка, а не где вздумал. Да сажать обязан был —  там-то кусты, а тут деревья, а здесь огород и ни-ни по-другому. Машин в те годы у людей практически не было, и трясся садовод, увешанный рюкзаком, сумками, саженцами, да рассадой сначала в электричке пару часов, на потом пешком еще столько же и собирал окрест и доски и фанеру, чтоб хоть временный сарайчик на первых порах сбить от дождя. То товарищество, где мы купили участок с дачей, образовался 25 лет назад, когда первые драконовские правила слегка подзабылись, а ныне уж и старожилы не помнят, что там, в Уставе было записано.  Плати за свет, за дороги, за воду, да еще там за что-то, и хоть вообще ничего не выращивай – кому какое дело. Конечно, если весь участок засеешь коноплей, да будешь орать на все товарищество: «мне Путин не указ, виват шмали!», тогда  про Устав, может и вспомнят, закон у нас, как известно, действия избирательного.

Но люди на участках – народ тихий, шмаль не сеет (разве что так, для себя) за четверть века жизнь здесь устоялась и стала весьма любопытной для стороннего наблюдателя.

Я начну с самого заметного и очаровательного – это садовые домики. Бог ты мой, на какие только выдумки хитра голь! Сколько смелости и вольнодумства выражают дачные архитекторы!

Тут тоже есть своя классификация. Внизу социальной лестницы находится участки с сарайчиками для садового инструмента, где можно только от дождя укрыться, да чайку попить, но спать там негде и хозяин приходит на день, а вечером отправляется восвояси на городскую квартиру.

Впрочем, ежели удлинить сарайчик хоть на метр, да вставить одно окошечко, да двускатную крышу – вот тебе уже и домик. Там есть комнатка, да перегородка в треть площади, где на тумбочке стоит электрическая  плитка и полочка для посуды – род кухни. Можно даже сделать настоящее крыльцо с козырьком, за неимением веранды, и сидеть вечером на ступеньках – хорошо!

Ну, а уж если фундамент на бетонных столбах, домик о двух окнах, да с окошечком на чердаке, да с открытой верандой – это уже солидно. А уж если на фасаде намалеваны красной краскою два петушка – это, ну просто, не знаю, как и описать.

Впрочем, на наших участках можно видеть дома и в два этажа. Это уже почти шик. Правда, сам дом собран из щитов, пусть и утепленных стекловатой, и по ширине маловат, так что лестница на второй этаж так крута, что за лето непременно пару раз скинет хозяев вниз с телесными повреждениями. Но ведь и балкончик зато может быть на втором этаже, а с него уж далеко видно и оттого уже хозяева такие люди, что сразу к ним и не подступишься.

Но конечно, высший класс – дома кирпичные. Это уж вам не шутки! Впрочем, я не говорю о тех хозяевах, которые хвалятся кирпичным домом, а на поверку оказывается, что он как у пана Тыквы – сам внутри, а голова наружу – не взаходит.  Нет, я говорю о настоящих домах красного кирпича, метра 4 х 5, а то и больше! Даже, может быть и со вторым деревянным этажом! А то и, страшно вымолвить – и 2-й этаж кирпичный!

У таких хозяев и гараж рядом железный и сами они молчаливые, дом их окружен высоченным сплошным забором, на окнах тяжелые решетки, у ворот – свежая иномарка, а сами хозяева смотрят недобро и исподлобья, подозревая в каждом проходящем желателя чужого добра.

Впрочем, у нас в товариществе таких раз два и обчелся, и  не они составляют лицо поселка. Большей частью дома деревянные, порой щегольски раскрашенные разной краской, иные сбиты из чего попало, но в основном – вполне добротные и крепкие, хоть и небольшие. Хозяева и рады бы стоить пошире, да участки соток в пять простору не дают, а настоящий садовод землю ценит все же выше своих удобств.

У такого любителя вспахано все, что можно, грядки идут вдоль и поперек и на них сидит лопоухая капуста, лежат на боку кабачки, цветет картошка, сбоку растет густыми пучками зелень, а под целлофаном теплица с зелеными помидорами и огурцами. У забора непременно смородина и малина, которая вылезает через забор и поедается проходящими соседями.

Среди всего этого богатства дачник ходит осторожно, боком, чаще согнувшись пополам и являя посторонним свой широкий тыл в семейных трусах.

Есть, впрочем, отвлеченные эстеты, у таких грядок мало, а то и вообще не сыщешь, зато сеяный газон подстрижен машинкой, красиво выложены камни вдоль дорожек и по всему участку, в художественном беспорядке растут роскошные садовые цветы. Здесь тоже ходить надо осторожно и жить не для себя, а красоты ради, поливать ее, пропалывать и всячески холить. Из-за забора смотреть хорошо, но жить внутри, по-моему, скушно.

Мне куда милей участки вольные, где и трава и цветы растут сами, как и задумано природой, разбавленные лишь стрелами лука, да укропа. Здесь домики побольше, и банька может стоять и обязательно – большая беседка – средоточие вечерней дачной жизни.

Огородник, весь день проползавши между грядок, вечером заползает в свою будку и там ужинает, да глядит в переносной телевизор, точно в своей городской квартире. Садовник, опрыскав, да прополов свои цветы, делает то же и только дачник лентяй, весь день живет в свое удовольствие. Он сходил на речку или на озеро, в соседний лес, вдоволь навалялся на лугу, зашел в дачный магазин, сам знает, за чем, и вечером обустраивается всей компанией в беседке.

Возле нее мангал и под навесиком уже сложены дрова для поздних посиделок с костром. Разжигается огонь в мангале, на стол ставится сковорода с жареными в сметане лисичками, собранными сегодня в «ближнем» лесу, достаются огурчики своей засолки (соседи надавали свежих огурцов), помидоры и зелень с грядки. Шашлык, замаринованный еще с утра, просится на шампуры, из холодильника достается – сам друг – штофик (а второй оставляется пока) и вечер вступает в свои права.

Свечи на столе горят на консервных крышках, солнце уже село за яблони, от легкого ветерка краснеют угли, вдали, на том берегу реки, золотятся в последних лучах стволы сосен и пахнет дымком и шипят угли от жира, капающего с шампуров. Хорошо!

Этот, кстати, запах дыма сыграл как-то злую шутку. Ночью я раза два просыпался, чувствуя его и все удивлялся, что угли никак не прогорят. Утром оказалось, что сгорел целый дом, за два участка от нас и это его гарь я чуял носом. Сгоревший дом был невелик и принадлежал тихим старичку и старушке, настоящим гоголевским Пульхерии Ивановне и Афанасию Ивановичу. Сами они жили в Александрове и участок был для них большим подспорьем в жизни. С него они собирали мешка два картошки на зиму, да капусты, да еще там чего, что составляло значительную прибавку к их повседневному скудному рациону. Они очень горевали, поскольку часто оставались в домике переночевать, а теперь «и от дождя укрыться негде» — говорила старушка, помогая мужу разбирать головешки.

Мы же в то время как раз оформили второй участок и хотели разобрать ветхий домишко, который там стоял набекрень. Я нанял местных молодцев и они разнесли его за три дня, а материалы я предложил старичкам. Они тут же перетащили доски к себе и еще спустя три дня на старом фундаменте уже стоял крепкий домик и в дверь уже был вставлен замок.

— Ну, вот видите, Господь всё и управил – сказал я им.

— Мы в Бога верить-то не приучены – с жалостью сказала старушка, а старичок рядом тихо вздохнул – но все равно, низко вам кланяемся, помоги вам Бог.

Потом они всё пытались притащить нам что-то с огорода, мы отпихивались, говоря: «детям да внукам дайте», на что они отвечали: «не хотят ничего, мы уж пытались и так и эдак – не берут». Я подумал, что кроме них, участок этот никому не нужен, помрут старички и станет он заброшенным. Это вообще отдельная печальная история —  заброшенные участки.

Домишка серых выцветших досок, густая трава  в рост, крапива да лопухи. Пробираться надо осторожно, под ногами не видать земли. Дверь часто открыта, внутри проваленный диван, комод и даже кое-какая посуда, на стене – выцветшая страница из журнала «Советский экран» за 60-е годы да рядом — желтое фото старушки в платке. Она смотрит мертвыми глазами на брошенное и угасшее жилье. Впрочем, посетители находятся. Раньше это были местные бродяги, теперь новая поросль – малолетки и наркоманы.

Таких участков мало, где-то пятнадцать – двадцать на триста с лишком обжитых. Приезжайте, покупайте, владелец отдаст за 500 долларов. Так и сделали другие наши соседи москвичи, да оборудовали его на славу, да над домом, на флагштоке вывесили российский триколор, за что их местные жители тут же прозвали «россияне». Они не обижаются и говорят: «да мы русские и патриоты, а «Спартак» — чемпион!». По субботам возле их участка останавливается «Москвич» с соседней деревни – это «под флагом» торгуют деревенские молочным продуктом от своей Буренки. Молоко – чистые сливки, по цене 20 руб. за литр, творог – мечта, а в сметане ложка стоит и сметана та не льется, но ножом мажется на хлеб, как масло и торгуют такой сметаной по 40 руб. килограмм. Понятно теперь, каково в такой сметане тушить свежие лисички?! То-то!

Ночью я как-то устроился спать под открытым небом на раскладушке. Небо было чистым, да луна еще только родилась и звезды накрыли поселок от края до края. Я лежал, смотрел вверх и не мог насмотреться – такой разнообразной и бурной предстала передо мной звездная жизнь. Во-первых, они все разного цвета, и бледно белые, и желтоватые, и голубые и с красным отливом. Потом кто-то толст и жирен, как буржуй, а другую писклю на просвет видно. Некоторые светят непрерывно и величало, иные же все время подмигивают и дрожат, словно от холода. Есть звезды одинокие, а другие толпятся кучкой и все о чем-то болтают промеж себя. Порой между ними медленно пробирается спутник, но нечаянно задевает одну и та, к своему неудовольствию, срывается с места и стремглав несется вниз, прочерчивая дугу наискось неба, и гаснет внизу. Вторая следует за ней и ночь прочерчивают мгновенные молнии. Потом все успокаивается и снова начинается размеренная  звездно-общественная жизнь.

Здесь вообще очень важно поймать ритм жизни. Не суетитесь, живите степенно, пусть замедлится городской и рваный ваш пульс, делайте дела без суеты, чинно. Посмотрите лишний раз вдаль, да вдохните полной грудью. Говорить не спешите, пусть мысль закончит свой процесс, да помедлите, может она еще что добавит. Успокойтесь душой и тогда, постепенно, осторожно будет открываться вам вековая правда Божьего мира. И захочется вам жить долго, как говорила когда-то Анна Андреевна: «В России надо долго жить, тогда всё увидишь».

Поживем. Увидим. Бог даст.

Август 2005

Добавить комментарий

Яндекс.Метрика