Колбасный состав — смена вектора

Колбасный состав — смена вектора Люди старшего поколения помнят такое странное для сегодняшнего глаза, но вполне естественное для советского быта явление как «колбасные поезда». Это когда жители провинциальных городов практически полностью заполняют поезда и едут в столицу с одной целью – купить еды.  А зачем они это делают? А затем, что там, где они живут, еды нет. Практически совсем. Приезжали москвичи по разным надобностям в города километров за сто или более  от Москвы, а там в магазине консервы «килька в томатном соусе», хлеб серый да портвейн, да сигареты «Прима» без фильтра. И смотрит презрительно москвич за этот ассортимент и кривит рот надменно, словно жители виноваты в том, что они хоть и горбатятся честно, а вот на еду не заслужили. Оттого москвичей и не любили за эту вот надменность их и довольство съестное. У них-то там и забот нет, а тут ни колбасы хоть какой, ни сыра, а уж мясо  и подавно.  Изредка это всё могли «выкинуть», т.е. выложить на прилавок, но об том знали только люди особые, кому мясник или продавщица по знакомству шепнёт. И всё одно, слух разлетался и толпы народу задолго до открытия «продмага» давились у дверей  и хватали хоть какие кости на бульон или колбасу с жиром, детей побаловать (а от колбасы той нынче коты морду косоворотят). Но и того не хватало на всех и вот уж прилавок пустой, только кровью заляпан от костей и стоит старушка, которую в хвост очереди затолкали по слабости и робко просит у мясника: «Милок, может хоть какую косточку сыщешь, супчику горохового сварить бы?». А тот, не оборачиваясь рявкает: «Завтра мать, завтра приходи!». А ни завтра, ни через неделю ничего не будет, и он это сам знает и старушка, которая вздыхает и всё не отходит от пустого прилавка, жалея об супе, которым не побалует немощного старика своего.

Вот оттого и заполнялись поезда людьми с провинции и шли они за сто и двести и более вёрст в Москву, потому как Москва снабжалась по первой категории.

А, кстати,  что это за категория такая?  А это когда два сорта колбасы варёной, «докторская» за 2 р. 80 коп., да «любительская» за два двадцать. Да сыр «российский», а может и «костромской», и плавленый – «Дружба» и «Волна» и ещё масло сливочное! А детям – сырки глазированные в шоколаде. И мясо не только в кость, но и с мякотью можно взять, да и сосиски бывают часто, раз в неделю.  А в центре можно – страшно сказать – на буженину можно напасть, если повезёт! Это ж не жизнь, это малина сахарная. Это жителю Рязани или Смоленска и в рождественскую ночь не снилось, только старорежимные старики да старушки рассказывают байки про то, как при царе жилось, да толкуют, что раньше в Москве было, какое изобилие, только мало им веры.  Конечно, те, кто Гиляровского читали, те уж задумались крепко,   те уж в основах нетверды. Рассказывают о некоем секретаре обкома, которого на запад послали с делегацией в середине 70-х, так он посмотрел, посмотрел на магазины тамошние, да на третий день с ума и сошел. Натурально, просто сдвинулся, бормотал что-то, глядел на всех дико, про коммунизм что-то бредил. Реальная история. А уж на что подготовлен был товарищ, на пайках ведь жил, на продовольственных заказах да питании обкомовском.

Я с детства жил на улице Грановского, в доме обычном, коммунальном, а рядом стоял дом три, там жили в отдельных громадных квартирах «слуги народа».  А напротив был продовольственный распределитель ЦК и партийные начальники каждую неделю приезжали туда за продуктами. Я часто видел их выходящими из неприметной двери дома № 2 с большим свертком коричневой крафтовой бумаги, крепко связанного бечевой и только гадал, что там. Шофёр выскакивал, подхватывал пакет, бережно укладывал в багажник чёрной «Волги», тогда еще 21-й, а хозяин утомлённо откидывался на заднем сиденье с лицом скушным и сытым.

Говорили, что в распределителе дают и окорок ветчинный, и корейку и мясо-вырезку и даже сервелат.  Я до десяти лет в глаза никакого сервелата не видал, и всё гадал, что это за еда. А ещё давали кофе растворимый импортный, и рыбу красную и икру красную и чёрную и ещё то, что мы и не знали, как назвать и как есть.

Но не думали об этих сказках пассажиры «колбасных» поездов – их так и называли: «колбасные поезда». А думали они о том, что за день надо им закупить много чего, а в одном магазине больше одного кг в руки не давали, а иного продукта только полкило. Оттого надо было обежать много магазинов, да в каждом отстоять очередь, да выслушать от москвичей обидные слова и смолчать в ответ.

А москвичи за словом обидным в карман не лезли, мигом опытным глазом распознав «колбасника», пеняли ему: «Понаехали тут, всю Москву обирают, совести нет, мешками тащат, сама-то вон – поперёк себя шире, не давать ей колбасы! И сосисок не давать! Пусть у себя в мухосранске товарится!»

— Да нет у нас сосисок-то – робко окает женщина в платочке, судорожно пихая сверток в рюкзак – детишки не видали пятилетние.

— Да! Не видали! Чтоб ещё сто лет не видели!

По юности я оскорблялся такими речами и доказывал, что они тоже люди и худо им там жить. На что, в свою очередь, повергался общественной обструкции и долго потом скорбел о людской жестокости.

Но находился часто тогда моложавый ещё пятидесятилетний ветеран прямой выправки, негромко и твердо говоривший:

— Бери сестра, бери, что надо для семьи,  от нас не убудет.

И тогда все остальные голоса смолкали, и будто стыд повисал в притихшем воздухе.

Но и колбасники были люди привычные —  на каждый роток не накинешь платок.  Главное – колбасы три батона, да сосисок три кило, сыра твердого кило же, да с говядиной повезло и масла сливочного взяла в трех местах по две пачки  (итого кило двести),  да ребятишкам обновки, тетрадки школьные, колготки тёплые младшей, конфет кило сладких, одном слово – Москва-столица! Всех накормит да обует, матушка.

Давно это было, да быльём поросло. Кануло да минуло, словно в прошлой жизни прожилось. В жизни бедной, нескладной, но  тёплой и милой, как всё в юности.

Началась жизнь иная.

Ох, иная, интересная, жёсткая, быстрая, смятенная – но уж какую Бог дал. По Сеньке. И вот тут произошла удивительная вещь.  Уж не знаю как, только мстит сегодня Россия Москве. Или просто восстанавливается справедливость в истории. Судите сами.

Вот живём мы семьёй летом близ города Александрова, на даче. Городок небольшой, бывшая Александрова слобода, однако ноне встающий на ноги живо, на глазах. Как ехать в город за продуктами, звоню я таксисту местному Вадиму, молодому красивому парню, работящему, с молодой и любимой семьей. На которую он пашет крепко и с охотой. Ему всегда жалко денег худо траченных и оттого наш закупочный вояж всегда забавен для меня.

— Каков список? – вопрошает Вадим.

Я глаголю, он в уме выстраивает маршрут.

— Так, кур мы возьмем  не здесь, здесь только яйца. Нет, не эти, это не той деревни, вот эти бери, цена та же,  а сам гляди разницу.

А разница та, что рекомендованные крупны, словно гусиные и бывают с двумя желтками, но есть и отдельно двухжелтковые за 60 руб., а эти всего за 40 руб. Я в Москве покупаю за 45 руб. «отборные», так они в два раза мельче этих, за 40 руб. А? Да ещё могу выбирать какого хозяйства яйца, а они все здоровенные, с желтком красно-желтым, густым и вкусным отменно. Я было запустил яичницу из двух яиц и оторопел – в Москве на такую пять потребуется.

А куры?

— А вот мы этих брать не будем – говорит Вадим — это тураковские, они неплохие, а вот эти Владимирские, а вот это из Ополья, но мы возьмём Владимирских, они самолучшие.

И мы взяли Владимирских, которые были могучи и тяжелы вельми и против которых даже тураковские пасуют, хотя и они заткнут любую московскую за пояс. И притом они все не мороженые, а охлажденные, заметьте. И стоят дешевле московских и вкусны и нежны  и воспитаны на натуральном корме, чем местные фабрики особо гордятся.

Хорошо, а молочная стезя? А тут ещё мудрёнее.

— Это молоко не берем, владимирское не берём, александровское тоже не берем, а берём Юрьев-Польское, и масло оттуда же и сметану.

Выбор колоссальный и всё имеет свой жанр и оттенок. Даже простое александровское молоко, после постановки его в холодильник, наутро дает сверху слой сливок. А опольское втрое более. А пьешь когда то молоко, оно ровно как сливки.

А сливки – как сметана, а сметана как масло, а масло уж и не знаю, как сказать. Взбитые сливки. Одни сливки и более ничего.

Знаю, не поверят в то сегодняшние москвичи. Как это – скажут – сливочное масло из сливок? В нём комбижир должен быть, да сухое молоко, да вкусовые эмульгаторы. Сливки-то тут при чём?

Когда последний раз москвичи видели сметану, которую надо резать ножом, как масло? И когда эта сметана пяти разных хозяйств и имеет каждая свой смысл и можно выбирать  между лучшим и отменным?

А ежели молоко местное забыли убрать с вечера в холодильник? Раза три подряд? А ничего, только сливки больше слышатся нёбом. А вот потом раз – и сразу роскошная густая простокваша, нежная, как поцелуй юной весталки.

Я, замечу кстати, как-то пытался опростоквасить московское молоко. Те же три дня оно крепилось и только набирало какой-то неприятный тухловатый запах. На третий вдруг обернулось страшной горечью, при том сохранив жидкость, не сгустившись, а только словно выплеснув из себя  злой яд, дотоле хранимый в коварном своём нутре.

И, кстати, тут же разных мест козье молоко, свежее, сладковатое, безо всякого запаха, которым всё его попрекают недруги. Я навострился готовить утром свежий кофе только с козьим молоком и скажу, что многое дали бы венские кафе, если б могли включить такой кофе в своё меню.

А тут же парное мясо, разных же хозяйств, да частников – телятина с ароматом сливок, тёмная плоть молодого барашка, да свежая говядина всех родов, да свинина и под шашлык и по сало и под иное,  да домашние колбасы по хозяйским рецептам.

И всё это отменно свежее, да дешевле московского, много  более худшего и замороженного. И выбор гораздый и всё между первосортным, и о цене можно столковаться.

А возле вокзала   заведение с местным пивом «живым» разных сортов. Скажу только, что мой друг, большой знаток сего, хлебнув, вознёс вверх брови и молвил, что такого пива давно не вкушал не только на просторах отчизны, но и в видавшей виды Европе.

И что же это получается, православные?

В столице нашей славной кормят и поят нас помоями, да бдительно охраняют ту пищевую помойку от извне. Мне местные лишь рукой махали, чтоб в Москву вашу пролезть, говорят, надо такие деньги давать чинушам да монополистам сетевым, что разоришься в минуту. И москвичи пьют молочную отраву, едят ядовитое мясо, портят себе желудки и сокращают жизнь страшно и нет им никакого прощения и надежды на лучшее.

А недалёко, в ста верстах, народ ест всё свежее да чистое, родное и дешёвое, да с выбором  и по вкусу всякому.

В Москве серьёзные дяди внушительно объясняют нам, почему «восстановленное» молоко ничем не отличается от натурального. И впаривают это мерзкое пойло нам по диким деньгам, хотя красная цена его – пятак медный. И насмерть стоят, чтобы мы никогда не пробовали молока настоящего, русского, свежего и дешёвого, вкусного и полезного.

Это кто ж они такие тогда? Враги, значит, стране и её народу, коли хотят его ядом своим извести. Ну, может, не всю страну, но уж москвичей точно. Бегите, родные сограждане, из этого гиблого города, продавайте свои квартиры дорогие, да покупайте дома дешёвые,  в городах русских, родных, да ешьте еду настоящую, на русской земле взращенную, с простотой да любовью.

А там глядишь, и земля русская преобразится и краше станет. Как и мы с вами.

Бог нам всем в помощь!

Добавить комментарий

Яндекс.Метрика