Дубайские думы
|
Дубайские думы В начале 90-х на северо-востоке Аравийского полуострова с грохотом ввинчивались в горячие пески пустыни Руб-эль-Хали нефтяные буры, в древнем городе Дубай рылись котлованы под будущие небоскребы, а в спешно расширявшемся аэропорту приземлялись самолеты с бизнесменами, которые переводили сюда свои конторы, привлеченные недавно созданными свободными экономическими зонами. А в это время простой русский парень Боря мрачно лежал на кушетке подмосковной дачи. Его одолевали тяжкие думы – в очередной раз рухнул его шаткий бизнес под дружным натиском братков бандитов да мздоимливых чиновников, аппетитам которых позавидовал бы и Гаргантюа, у которого, как известно, были три повара – Оближи, Обглодай и Обсоси. К этим трем наши добавили ещё двух — Порубай и Замочи, и молодым отечественным предпринимателям, вроде Бори, стало совсем невмоготу. Оттого он и сбежал на дачу и лежал теперь в прострации, лишенный каких либо желаний и сил. И вот в этот момент предложил ему брат встряхнуться и съездить в Арабские Эмираты – так, от нечего делать и для развеивания дурных мыслей. — Ты знаешь – говорил мне Боря, помешивая плов в мангале на лужайке перед своей большой виллой на берегу Персидского залива, в апреле 2010 года – я тут в три дня всё сразу понял. Я всё понял! Что же он понял тогда, в суровых и смутных 90-х, оказавшись вдруг в горячей пустыне, о которой до этого и понятия, верно, не имел? А вот что – что нету тут бандитов и вообще даже просто нечестных людей, которые только взглянут на тебя и тут же думают – как надуть. Что нет здесь бюрократов с граблями вместо рук, и что если приезжает сюда человек и хочет делать бизнес, ему говорят одно – делай. И мало что никто не мешает, а ещё и помогают, как по закону положено. Всё это Боря сразу понял и не просто понял, а начал всем этим пользоваться, согласно своей деятельной и энергичной натуре. А результат этой понятливости оценил я, когда в первой раз заблудился в комнатах первого этажа Бориной виллы, что выходила своим тылом прямо на пляж залива, в котором я тут же и омочил ноги, пожалев, что приехал без сапог. Но всё это было позже, а двумя часами ранее трое богатырей байкеров – Алексей, Андрей и аз, шли в дубайском аэропорту, который, казалось, вообще не имел конца и края, а только неоновые перспективы и ленты движущихся дорожек, без которых тут и сам Филиппид не вошел бы в свою марафонскую легенду. Я с интересом поглядывал на местных служащих, которые все поголовно были в блистающее белых кандурах – род хлопковой рубахи до пят. С черной башки их изящно ниспадал белый же платок – гутра, который вокруг макушки поддерживался двойным чёрным матерчатым ободом, звать который икал. Всё это я вычитал заранее и теперь делюсь для любителей щегольнуть словцом. На лицах этих дядей, несколько, замечу, глуповатых, были чёрные же усы и бородки, так что они выглядели все как-то однофигисто. Тётки служки здесь тоже были, хотя и в меньшем количестве, опять же в кандуре, но уже чёрном и вообще все тётки в чёрном, так что здешним персоналом при задержке рейса можно играть в шашки – белые мужики против чёрных баб. Тем более, что они тут устроили сканирование глаза у всех прилетавших, что создаёт толкучку и потерю времени и без того истомившихся в полёте. У своих, кстати, глаза не сканят, и эти же свои лезут без очереди на паспортный контроль и их те служки пускают. А всё оттого, что в стране этой свои, сиречь оаэхи и оаэхушки, люди перший сорт, а все прочие – другий. Тут нельзя стать гражданином и оттого своих в стране всего восемьсот тысяч, а которых второй свежести – тех почти четыре миллиона. Но и те делятся на корешки и вершки. Первые индусы, пакистанцы, да филиппинцы. Они всю страну моют, чистят, убирают, строят да возят. Сидя потом на воздухе у Бори, я заметил в окне-стене мелькнувшую миниатюрную фигурку и полюбопытствовал, кто это. — Рабыня Изаура – сказал Боря – но очень тупая. Я её уже продал приятелю. Но она об этом ещё не знает. В понедельник узнает. Наутро я пытался с этой филиппочкой заговорить, на что она каждый раз отвечала чем-то вроде еле слышного «бе-е-е» и более ничего я из неё выжать не смог. Это корешки. А вершки – это собственно Боря и ему подобные, т.е. белые люди, которые делают тут бизнес и развивают экономику. Они имеют недвижимость и визу, которую должны подтверждать каждые три года. Но об этом после. А пока мы всё шли по аэропорту и я уже решил было, что моих трёх дней, чтоб из него выйти, может не хватить и главное – вовремя повернуть обратно – как тут мы и вышли из него вон. Это я понял по душноватой, тёпло-горячей вялости, со сладковатым восточным духом, которая охватила меня тут же всего. Алексей Вайц принялся названивать какому-то Мирали, прижал было трубку к уху, поднял глаза и сказал: — Да вот же он. К нам, улыбаясь, приближался сам Мирали, симпатичный, с мягкой улыбкой мужчина, которого я было принял за местного, но он тут же явил знание русского до тончайших оттенков, а на груди его покоился православный крест. Судьба его – тема отдельной песни, на которую, впрочем, я у него лицензии не брал, отчего ограничусь одним – неисповедимы пути твои, Господи. Мирали был шофёром Бориса, к которому и повез нас по вечереющей стране. На которую я и смотрел из окна джипа. На первый взгляд всё казалось не очень реальным – чистота и чёткость линии шоссе, огни, здания стали и стекла, пальмы – всё выглядело не натурой, а скорее красочным мультиком в формате 3D, слишком как-то всё было чётко, словно оцифровано. Совершенно не было вот той пыли, тех мазков грязи, которые создают в нашем отечестве глубину перспективы и чувство полноты жизни. Той покоселости пространства в заборе ли, в алкаше ли на дороге, которая даёт ощущение правды и былого. Не сразу я понял, что тут же всё чистое новьё. Вот только леса убрали, подмели всё, отполировали, тряпочкой протёрли, лаком надраили и – плиз вам. Людям, одетым во все новое, белоснежное, со свежими бородками, в очень новых автомобилях, которыми рулит смуглая рука в новых швейцарских часах, со скоростью, за которой следят новые радары. Но вот мультик убежал прочь и мы втянулись в пустыню вдоль шоссе. На барханах, впрочем, виднелись плеши какой-то травки, да корячились деревца, уткнувшиеся тощим стволом прямо в песок. К слову, за последние десятилетия тут посадили восемьдесят миллионов деревьев, господа. 80 000 000, если кто не понял. Да создали оросительную систему такой мощности, что развили на раз и сельское хозяйство и теперь клубнику везут в Европу, а там её едят и не нахвалятся. Из пустыни – клубнику – в Европу. Взращенную на опресненной воде, потому как другой тут отродясь не было. Но это где-то всё за барханом, а вдоль дороги пустыня тянется довольно уныло, прерываясь кое-где на новые же… как сказать? Поселки, не поселки, деревни, не деревни, поселения загородные, скажем так. Тоже, конечно, недавно выстроенные и состоящие из длинной линии частных двух-трех этажных домов арабской архитектуры. Это означает, что кто-то рассыпал набор кубиков, да и сложил из него как вздумается жилье с узкими оконцами. Впрочем, на каждом доме сверху торчат две башенки, а в них словно насквозь просунуты черные палки так, что концы торчат наружу. Непременно в каждом доме, что делает даже вариации близнецами. Я всё гадал, зачем такая склонность к однообразию. Оказалось – дань давней традиции. Когда-то, когда кондиционер было не выдрать из бороды и Хоттабычу, а жара здесь стояла такая же, т.е. – убийственная, народ придумал свой метод борьбы с ней. В доме строилась такая вот башенка, которая шла через два этажа снизу вверх и оканчивалась торчком с продуваемыми щелями. В верхней части той башенки действительно втыкали крест накрест палки, на которые вешали мокрые ткани. Ночью воздух продувал башню, охлаждался мокрой тканью и в таком виде спускался вниз трубы, где – что? Правильно – внизу башенки была спальня, и хозяева наслаждались прохладой и приятными сновиденьями. Нынче нужда в методе пропала (кондишины и у индусов стоят), но башенки остались, как дань традиции, с которой здесь вообще поступают бережно и охранительно. Меж тем, мы въехали в одну из таких деревень, где вдоль улиц дома с башенками тянулись плотной чередой и остановились у одного из них, размером поболее соседей. На лужайке возле дома нас и встретил сам хозяин, который азартно колдовал у длинной, кирпичной кладки, сиречь летней кухни, склонившись над широким казаном, где томилось мясо для будущего плова. Тут надобно сказать несколько слов и о самом хозяине – том самом Борисе, который и мешал мясо и сыпал щедро в казан разные специи. Такие натуры в России не редкость – русый, крепкий, загорелый, бойкий видом, с простым нравом и простым обращением, с быстрым и цепким умом, верно оценивающим окружающих. Это натура благожелательная и радушная, понимающая людей, расчетливая и практичная, но широтой своей требующая порой лихого загула и беспечности. Такие люди, собственно, и делали страну и при Петре, и при Екатерине, и при первых ростках капитализма позапрошлого века. Им, в сущности, нужно одно – не мешать, не ставить подножки, порой подпереть государственной поддержкой – на самых первых порах. А дальше само пойдет, раскрутит такой парень маховик своей неуёмной энергией и вот глядишь – он уже не в «Жигулях» старых, а на Порше, и не с дачи тащится с Ярославского, как еще давеча, а только с Мальдив прилетел. Но так же торчит его русый вихор, так же прост и дружелюбен говор, он так же открыт и не прочь кваснуть, только в доме у него нынче водки нет, зато из каждого угла торчат как тараканы литровые CHIVAS REGAL. Кстати, у Бори как раз водки не оказалось, зато этого 12-ти летнего вискаря было залейся, что мы и начали делать под ночной ветерок и изумительный плов. Тут-то и сказал мне Боря, как он пятнадцать лет назад всё тут понял и с тех пор трудится на благо эмиратской экономики и как при нём подымалась страна, как росли небоскрёбы, города и посёлки, как развиваются теперь целые отрасти хозяйства, как модернизации и инновации каждый день тут становятся былью. Боря свой маховик раскрутил и теперь может позволить себе не каждый день пахать, а более следить за общим движением дела. — У тебя тут и офис есть? – спросил я — Да, в Дубаи – сказал он. — И там люди сидят каждый день – продолжил я. Он посмотрел на меня странно и сказал: — Они, вообще-то, там работают. Вот оно! Нет, всё же кое-что изменилось в этом русском парне – отчасти утратил он родную терминологию: «Они работают». Конечно «работают» и никак иначе. «Сидят» — это из того, иного мира. Мы говорили об этом и многом ином под здоровой луной с лицом усатого араба, вытянутой в зыбкую дорожку на воде залива, в которой отражались заодно и береговые огни прибрежных вилл и дальних отелей. Тёплый бриз обещал завтрашнюю жару. CHIVAS, с наполовину опустошенным пузом стоял на столе, второй вопросительно выглядывал из-за двери. Впрочем, Боря предпочитал набить стакан льдом и залить оставшиеся пустоты шампанским – дубайские привычки борьбы с климатом. Насколько я помню, к трём часам ночи были решены самые затруднительные вопросы, рассмотрены сложнейшие философские категории. Высказаны были самые смелые мысли с воодушевлением редким и всеобщим. Назавтра, как было решено, Мирали отвезет нас в Дубай. Мирали-и-и – взревел тут же Вайц – отвези меня в Дубаи, Мирали-и-и-и! Покажи мне этот краешек земли-и-и-…. Комнату свою я нашёл только по сумке, валявшейся возле кровати. С утра я почти с тем же трудом выбрался из дома – везде пространство, колонны, стекла — где дверь, не поймешь. Слева манил бассейн, но я нацелился на залив, который в это время года еще тёплый – позже он становится горячим. К тому ж в бассейне плавали дети, числом три штуки, которые сказали мне «здравствуйте» на чистом русском, хотя до этого балакали промеж себя на чистом английском. У моря уже стоял взлохмаченный Вайц и тут же подошел молчаливый Андрей. Он был могуч и немногословен, быть может оттого, что мы с Вайцем говорили за троих. О чём бы Андрея не спросили, он отвечал кратко и сколько бы потом вопрошавший не ждал дополнений, Андрей смотрел спокойно и никаких дополнений не делал. Думаю, в былые времена он довёл бы до психоза не одного следователя НКВД. Вода в заливе была чистая, но арабы в марте не купаются – им двадцать градусов холодно, а по мне бы пониже делений на пять. Что же здесь в июле творится? Воротившись и стоя под пресным душем, я увидел Бориса, который внушительно выговаривал ребятне, что говорить надо по-русски. Помахав мне, он исчез в доме. — Ушёл? — спросил один шкет другого. — Ушёл – ответил тот на русском, после чего все они снова перешли на английский. А я залез в бассейн, тупея от ленивого комфорта со скоростью, которую даже от себя не ожидал. Для меня непонятно, как Боря вообще в таких условиях может работать, я вот в роскоши деградирую быстро и успешно. Мне для деятельной жизни необходимы пинки нужды, а как только она хоть на минуту отвернётся, я тут же снова опускаюсь, перестаю мыться, хожу под себя и забываю родную речь, обходясь тембровым хрюканьем. Поэтому я не буду описывать вояж на большом катере по заливу – в конце концов, зачем утомлять отечественного читателя? Ну, белые диваны, ну, шампанское во льду, ну глиссирование на скорости в 35 узлов – обычная жизнь русского человека в пустыне, эка невидаль. Пора было собираться в город. — Мирали-и! – загудел Вайц, который уже хлебнул Чиваса и пребывал в благорасположении – отвези меня в Дубаи, Мирали! Но повез нас сам Боря на своем БМВ, который был не просто БМВ, а Альпина, что и означалось на руле особым гербом, а под капотом 550 лошадиными силами. — А зачем столько, коли тут выше 120 не разгонишься? – спросил я. — Неправильный вопрос – сказал Боря – Зачем?! Чтоб было! Чтоб можно было вот так… И тут меня вжало в кресло и я секунд пять не мог примкнуть нижнюю челюсть к верхней. Боря стих так же внезапно, как взлетел, но порой, на трассе, позволял себе вдруг вильнуть и обойти пару-тройку, стоячих на скорости в 130, тачек. Радары, замечу кстати, тут большие либералы, хоть ограничения на 120-ти, но ловить они начинают со ста сорока, а машины на месяц лишаешься после двухсот. Поскольку у тех, кто быстро едет, уж точно не одна и не две, потеря терпимая. Мы, кстати, ехали в Дубай забрать из тюнинга здоровенный Борин джипище, куда даже я влезал с подтяжкой на руках, как в БТР. А уж коли мы въехали в Дубай, вот вам про этот Дубай отчёт. А отчёт этот будет грустный. Нет, сам город бесподобен. Вот то первое ощущение некой нереальности меня не оставило – Дубай весь блистательно юн и великолепен. Знаете, есть такие юноши – красавцы, умны, богаты, изящны и удачливы. Смотришь и думаешь: а он вообще какает когда-нибудь или так – зефиры из себя выпускает? Таков новый Дубай. Он лёгок и строен, он явно не аристократ, в нём нет налёта благородства, но он невыносимо юн и прекрасен. Его небоскребы воздушны и остроумны, шоссе стремительны, развязки на разных уровнях изгибаются в уклон, так что порше и мазератти вписываются в дугу, не снижая скорости. Его свежие пальмы слегка утомлены, бесконечные магазины райски привлекательны, огни сплетаются в восточную мозаику, а жители все в белом, так же молоды и ухожены дорогим парфюмом. Кстати, все эти туристские предостережения тут как-то явно не катят. Я в смысле, что одеваться надо скромно, а женщинам – особо. Что нельзя смотреть на здешних дам, а то загребут, что выпимши тут не ходят. Во-первых, ты ещё эту местную даму отыщи, их тут пешком не очень-то, одни джигиты усатые в своих ангельских кандурах. Но и найдешь, так надо, верно, встать напротив неё нос к носу и пялиться, да еще подол на ней задрать, обнажив толстые кривые ножки. Тогда – конечно, заарестуют. Но к чему вам чёрный мешок этот запелёнатый, когда тут полно белых девок со совершенно голыми ногами, открытой грудью и смелым взором? И никто этих девок, кстати, не трогает, разгуливают себе, как возле Мулен Руж. Опять же выпимши – так я только первые пять минут по Дубаю трезвый и прошел – из аэропорта до машины, а потом всё ходил совсем даже наоборот. И плевать всем. Оно да, ежели ты начнешь реветь «Мурку», да сикать посреди толпы, да похвалишься харчами в белоснежный подол кандуры перекошенного араба, а потом об его же рукав утрешься – это – да, это огребёшь. Так и везде огребёшь, во всём мире. А так – всё, как в Европе, и в кабаках водки завались, и в магазине, куда мы зашли – нехилый отдел с ветчиной и свиными окороками, каких и в Москве не сыщешь, только надпись сверху — «не для мусульман». Так ведь паспорт никто не спрашивает. Так что думаю я, все эти предостережения для острастки, как радар дорожный – всегда люфт есть. Ежели не поостеречь, они и распояшутся, а так – всё же потише, без явного блядства обходится. Кстати, когда я ворочался обратно, рядом со мной в самолёте сел локал араб, который тут же вынул неслабую бутыль вискаря, да пакет с этой самой ветчиной и добре сначала засосал из горла, а потом начал чавкать свинину, сам похрюкивая от удовольствия. В ответ на мой взгляд сообщил, что «живём один раз». Подобрев с двухсот грамм, добавил, что в Дубаи у него бизнес, жена и дети, как у всех правильных мусульман, а едет он сначала в Москву, где девки очень ладны и горячи, а он до девок ладных весьма охоч. А потом в Париж, а оттуда в Цюрих, так – для променаду. — Не могу же я в семье целый месяц сидеть? – сказал он истину очевидную и неоспоримую. Локалы эти все люди очень богатые, а кто не очень, так просто богат, а кто не богат, так очень не беден. И каждому, кто родится тут от локалов, тому сразу от страны земельный надел, да деньги немалые на будущий дом. Безвозмездно. И учёба бесплатная в лучших университетах планеты — так страна создаёт свою образованную элиту, чтоб они теми миллионами пришлых правили умело. А кто иной, то он тут гражданином стать не может. Нет, живи и работай, но чтоб локалом – это ни-ни. Живи, да каждые три года визу обновляй. А коли чем не угодишь, так и попросят из страны вон. Но деловых людей тут чтут и напротив, привечают. Хотя и грань есть зримая. Такая, что даже селиться инаким можно только там, где разрешат, хотя и самом берегу залива, но особе, а местные – особе, в престижных местах, где только они и живут. И дома у них будут повальяжней и поосанестей, с мрамором да витражами да прочими изысками. — Нет, конечно, бедные и из них есть – сказал Боря – но для этого надо быть очень тупым. Ну о-очень тупым. И вот что я хотел сказать. Вот вроде эти Эмираты суть Федеративная монархия, странное такое образование. Сидят эти шейхи и не сказать, чтоб очень на лицо были интеллектуалы, вот вам для примера главный из них, Мохаммед ибн Рашид аль-Мактум, который тут тридцать лет последние правил. Глянули? Не Аристотель. Но вот же могли ведь эти эмиры этой нефтью распорядиться по-нашему? Понастроить дворцов себе, своей родне да холуям, а народ пусть в лачугах финики жуёт. Но ведь иначе поступили – развернули строительство, стали новые отрасли экономики развивать, торговлю ту же, сельское хозяйство, строительство, зоны свободной экономики создали, финансовый центр, второй за Лондоном. И главное – людей своих в стране сделали людьми высшего сорта, дали им работу престижную и богатство. Дороги провели вдоль и поперёк, города понастроили фантастические, аэропорты, да морские порты крупнейшие в мире, да туризм создали, не побоялись неверных пускать косяками. Да, они чтут традиции и крепко за то держаться, но они и открыты всему новому, не боятся его, а напротив – приветствуют. Вот так выросла на традициях и открытости за двадцать лет во враждебной среде злой пустыни целая цивилизация. Страна, комфортная для проживания (где-то я это недавно слышал, не припомните, а?). Да, я понимаю, вы скажете – тут совсем другое дело, сравнивать фу как некорректно, у них же там… а у нас же здесь…. . Оно так, но вот они за двадцать лет сделали и живут теперь. И дальше делают, краше и новее. А мы за те же годы только, пардон, яиц начесались вдоволь. И сейчас всё сидим и спорим, как нам дальше жить – просто хорошо или вообще атас. Горько мне это и обидно. И оттого грустен был мой взгляд на Дубай, словно увидел я, сколько же можно за два десятилетия сотворить, ежели с умом и по совести. Ежели не воровать – потому, как любой шейх понимает, что у себя воровать дико как-то и глупо. А умно вкладывать в дело и обустраивать мир вокруг себя. Отчего шейхи пустынные это всё понимают и так и делают, а мы всё на своей же земле як татарва дикая? А ежели кто и хочет у нас пахать и пахать готов за совесть, так того в эти самые Эмираты и выпихивают? Чтоб он здесь творил достойную жизнь и чтоб не смел на своей земле того делать. Родные, у нас ведь не песок голый, у нас земля богатая. И дожди не два раза в год, а сколько для урожая надо. Только займись ты этой землёй с любовью. И люди работящие у нас, только не мешай ты им, разбойник государственный. Неужто не стыдно яблоки из Китая возить, а клубнику – из аравийской пустыни? И сколько можно презирать свой народ? Потому как если ты тут выстроил дворец, который со ста вёрст окрест видать, а кругом народ в лачугах – это ли не высшее презрение? Грустно и обидно. Впрочем, сидя в Дубаи в ресторане, где водочка в ведре со льдом и баранина на косточке, грустить даже приятно. И прогуливаясь после по вечернему городу среди витрин, вдруг увидеть прямо в центре города среди небоскребов марину, сиречь лагуну с яхтами. — Зайдем? – сказал Боря и мы по понтонному пирсу прошли к его большой яхте, где расположились с комфортом, прямо среди городских огней и их отражений в водной ряби. Да, дорогой читатель, у Бори много чего есть, так что можете проявлять классовую вражду, но прошу заметить, что человек этот ровном счётом ничего не крал, не то, что у своих, а и у чужих, а взял и сам заработал. Страна тут такая, знаете ли. Что работящему человеку можно заработать и на виллу и на Порше и на яхту с городской квартирой. Которая под этой квартирой на пирсе и стоит. И наоборот – ежели воровать, то ничего этого не будет. Да, читатель, диковато такое слышать, но вот – не будет и всё, ни яхты, ни виллы. А ещё хуже – будет тюрьма. Жизнь тут так устроена, что кто ворует, тот не с мигалкой по встречке, а – на нарах с баландой. И следят за этим строго. Потому вот Боре здесь хорошо, а тем, кто его сюда выдавил, никакой сладости и сытости здесь никогда не будет, а наоборот – одна горечь и тоска. Неправильная страна какая-то. Нехорошая. Впрочем, и у богатства есть обратная сторона. Наутро следующего дня (а вечер предыдущего закончился классически) Боря хватился ключей. На вилле их вроде не было. — Может на квартире в Дубаи вчера оставил – гадал Боря – или на катере? Нет, наверно на яхте. Или в БМВ? А может, в джипе? Нет, там, вроде, не мог… Я сладостно улыбаясь, заметил, что как же хорошо иметь всего одну квартиру, да при том хрущевскую двушку, в которой пропажу можно найти, не вставая со стула, а просто шаря вокруг руками. Не то, что в этом жилище Миноса, в котором ходить-то надо с клубком ниток, не то, что ключи искать. По причине ненайденных ключей в аэропорт меня друзья провожали на такси. Я покидал этот странный для меня мир, в котором всё было не так, всё совсем наоборот, словно вывернуто наизнанку. Впрочем, мы-то с вами понимаем, кто по правде вывернут сегодня наизнанку. На очень неприглядную изнанку. К этому привыкаешь, но вот поглядишь на не вывернутую жизнь, в которой, в общем, всё просто, мудрёностей особых нет, и понимаешь — да, так можно. И не сложно вовсе. Даже просто. Вон, бедуины же дремучие овладели. А уж на что непонятливые. Были. Когда-то Маяковский писал: Сливеют губы с холода, но губы шепчут в лад: «Через четыре года здесь будет город-сад!» Ну, тут, может не с холода, с жары чернели. А может и не чернели вовсе, что-то здесь особым героизмом не пахнет. Просто живут, просто строят, просто работают, никаких истерик и рвание пупка, а плоды – вот они, смотрите, дорогие сограждане и инородцы. Любуйтесь, сколько влезет. За погляд денег не берут. В аэропорту мы все крепко обнялись на прощанье, причём Андрей так шлёпнул меня по спине, что отозвалось в нутрях. Тут подъехал Мирали, который должен был забрать ребят на сафари, а я пошел прочь, в Departure. Последнее, что я слышал за спиной, было раскатистое: — Мирали-и! Отвези меня в Дубаи, Мирали! Михаил Тарусин Дубай, март 2010 |