Закат Шпенглера

Отношения наши с Европой, несмотря на все дипломатические реверансы, всегда отличались устойчивой прохладой, периодически переходящей в суровую зиму. От ее стужи, в конечном счете, европейцы страдали больше, чем русские – и на льду Чудского озера в 1242, и вьюжной зимой 1812 и лютыми морозами 1941-го.

Заметьте, никогда мы сами не лезли в Европу, а прирастали исключительно Сибирью, по меткому выражению Ломоносова. И напротив, европейцы лезли к нам с упорством, достойным лучшего применения – кроме перечисленных выше можно вспомнить еще поляков с гетманом Сапегой, который полтора года сопел под стенами Троице-Сергиевой Лавры, да так и не взял ее, всяких литовцев, шведов под Полтавой et setera.

Наоборот, периодически мы ходили в Европу с поклоном, вразумить наше убожество и просветить темноту – вспомним хотя бы знаменитый вояж Петра (правда, инкогнито, под чужим именем, хотя все о нем знали и делали дурацкий вид).

Кстати, насчет невежества можно и поспорить – на Руси еще в XI веке простые торговцы писали друг другу письма на бересте, а в Европе и в средние века бароны грамоте не разумели, почитая эту грамоту ниже себя. Они, собственно, и сейчас практически не читают, блестяще подтверждая теорию Освальда Шпенглера о «Закате Европы». Однако мысли Шпенглера, пусть и апробированные сегодня практикой, никак не затрагивают самомнение старухи Европы и ее менторского отношения к России – книга философа впрок не пошла.

Когда мы общаемся с европейцем, мы должны отдавать себе отчет в том, что как бы он не был вежлив, предупредителен или корректен, в глубине души он всегда считает русских варварами и невежами, которые никогда не войдут в «семью европейских народов». Всегда они будут нас бояться и презирать – одно из этих чувств будет превалировать над другим в зависимости от нашего положения в мире. Тон европейских газет в отношении России не меняется веками, сегодня мы предстаем в глазах западного обывателя душителями свободы в Чечне и не опасными для остального мира только потому, что «ослаб русский медведь».

Мы читаем в основном те европейские книги о себе, которые нам содержательно нравятся, и стараемся не замечать другие. Эти другие встречаются гораздо чаще, и, приходится осознавать, более точно отражают мнение о нас европейцев. Как образец — популярная в свое время книга сэра Гэлехеда (вышла в 1925 г. и была переведена на несколько языков). Называется «Путеводитель по русской литературе для идиотов».

Недавно эта книга была переиздана и нашла восторженные отклики многочисленных читателей. Привожу отрывок из нее:

«…Народ (т. е. русские) столь же телесно грязный, сколько нравст­венно и умственно убогий; ничтожный в своей истории, весь сотканный из презренного смирения и отвратитель­ной ярости; народ, лишенный чувства природы и дара к искусству; лишенный такта, прирожденного благородства во внешнем и внутреннем мире; народ неспособный даже к смелой, чистой, удачной порочности, нигде не пока­завший человека с радостным очертанием, никогда не поднявшийся от страсти к красоте. Это даже не варвары — мазохистические трусы, блудливо ждущие позорного наказания. Смесь восточного бессмыслия и татарской хитрости. Таковы все они, побирающиеся у западной культуры: Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой и больше всех Достоевский.

[О Достоевском особо: «Залив все нервы ядом эпилепсии, Достоевский пишет, кор­чась в падучей, Евангелие Всечеловечества с пеною у рта, как набитый дурак. Всю жизнь он хрипит, скрежещет, визжит, буйст­вует, яростно фыркает, топает ногами, царапает, кусается, тявкает, утверждая Всечеловечество против этой ненавистной заграницы, в которой он потерянно блуждает, ничего не видит, ничего не слышит, ничему не учится — кроме игры в рулетку»].

Россия это славянское ничто, жаждущее немедленно­го всеразрушения и прикрывающееся учением ап. Павла об избрании благодатию; утешающееся вместе с рабами, отверженными и прокаженными мировой истории тем, что все равно де последние будут первыми.

Образы, выдвинутые русской литературой — это сплошь «образцовые идиоты» — от Мышкина и Раскольникова до Кутузова и Платона Каратаева.

Россия есть символ духовного бесплодия, изначального и конечного. Это воплощенная неспособность к творчес­кому сверканию, к героической магии, к целеполаганию, восходящему до истинного качества. Это народ пассивно валяющихся калек, неудачливого всекретинства, сводит деяния к благодеяниям, страдание к состраданию и всю жизнь к элементарному кормлению и согреванию.

Эти вечно бунтующие рабы без внутренних велений получили от евреев христианство для того, чтобы вонзить его как нож в спину европейской культуры и чужого качества — и потребовать всеобщей любви и всеобщего братства — именно потому, что они сами бесплодны, без­дарны, и образуют подпольное большинство неудачливой калек.

Высшие миры закрыты русской душе и недоступны ей. Она не имеет доступа ни к музыке, ни к волшебст­ву, ни к постижению психологии: она не знает, что есть звук, свет, пространство, она аффектирована и отвратительна и в Ваньке-Ключнике, и в Иване-Дураке, и в Иванушке-Грозном с ее буйным сектантством, с ее закопченными иконами, с ее отрицанием Бетховена — она лишена самой эссенции творческой силы; она пуста и обречена на свою русскость. Быть русским — есть тягостная и постыдная обре­ченность. И большевизм Ленина и Троцкого есть послед­нее, достойное слово этой духовной пустоты и разруши­тельности.

Россия — это вечная ночь раз навсегда опустившаяся на жалких людей».

Конечно, это экстремизм. Любой западный общечеловек с негодованием отринет подобные рассуждения, примирительно возгласив: «Русс — карош, водка, девка, балалайка, мир, дрюжба, ja-a-a, j-a-a!»

Но экстремизм тем и примечателен, что в чистой и концентрированной форме выражает то, что сидит у обывателя в голове в тусклом и размытом виде и с чем он в глубине души согласен, для приличия промолвив что-то вроде: «ну, зачем же так, хотя, конечно, да, в принципе, вроде как…».

Во время событий Норд-Оста западные газеты, комментируя происходящее, именовали террористов по-разному: «партизаны», «боевики» или «повстанцы». Террористами их называли только политики, которым ну никак нельзя говорить то, что думаешь.

Впрочем, менторство европейское распространяется не только на нас. Янки Гарри Уоллес, с которым я недавно вел переговоры, вдруг тоскливо спросил: «Скажите, а нас в России так же ненавидят, как в Европе или  еще больше?».

Что за мир мы выстроили? Американцы, европейцы, одинаково ненавидят друг друга, все вместе боятся китайцев, презирают африканцев и арабов, которые отвечают тем же, в квадрате.

Мир зримо распадается на составные части и ни один конструктор не сможет уже составить из них одно целое – грустно жить на этом свете, господа!