Венский шницель и ночной смычок

Венский шницель и ночной смычок Сначала я хотел назвать эти заметки «Венский вальс», но потом назвал так, как назвал. Почему назвал так, скажу потом, а почему не эдак – сейчас. Всё дело в иллюзиях и мифах, которыми добре смазана каша общественного сознания.  Вот и я, едучи в Вену, простодушно воображал себе что-то легкое, воздушное, на «и-и-и-и…раз-два-три, раз-два-три…», да еще под нос мурлыкалось штраусовское:

Я люблю тебя, Вена,

Горячо, неизменно…

И, взметнув кудрями, смычком – по взбитому крему с марципаном. А кругом – вальсирующие пары, от которых пестрит в глазах.

Н-да.

Мы въехали в серый город тяжелых, мрачно-каменных зданий, живущий своей натужной жизнью, тяготами ровных будней. Город с окраин весьма обшарпан и уныл, ближе к сердцу очень немецкий, но именно имперский, без таллинских черепичных крыш, а с выпяченными мундирами высоченных фасадов. Где-то, в гнутых решетках балконов, выглядывал здесь Париж, в колоннадах помпезных дворцов – Лондон, а пуще всего – сама фрау неметчина, в чопорности и строгости гранитных граней. А чуть свернешь с помпезного проспекта, сдавленного громадами зданий – всё уже поплоше, бедновато, всё уныло чистенькое и безлюдное.

Но уж никакой легкости и вальсирующего вольнодумства в этом городе и в помине не было. Венцы – они ведь что немцы. Ходят чинно, глядят сквозь друг друга, девки такие же страшненькие и надменно скучные. Так же на светофоре  всей пешеходной кучей  застывают соляными столбами, хотя окрест ни одной бибики. Во всем чувствуется размеренный, небогатый, расчетливый быт, обустроенный веками и на века.

Может здесь на улицах и кружился когда-то вольный венский вальс,  да только да-а-авно это было, вот только тетя Матильда и помнит, но ей уже за сто и она вообще ничего не помнит.

А меж тем мы подъехали к гостинице «Паркотель», который был назвал по случаю своего соседства с Шёнбрунном.

Шёнбрунн – громадный парк, который тут называют венским Версалем («только не говорите французам!»). Величественные аллеи уходят в перспективу, ряды могучих дерев образуют  зеленые анфилады. В стороне – стриженые поля, на которых кусты пострижены под шар, пирамиду или конус. Хорошо развалиться на лавке, отхлебнуть холодного пива, да затянуться сигаретой, умиротворяясь спокойной зеленью, свежим ветерком, да лениво поглядывать на местных бегунов, у которых гравий летит из-под копыт и дыхание тяжелое и сиплое. Что я и делал на лавке, выходя из гостиницы в свободную минуту и перейдя через дорогу.

А вот сама гостиница эта меня совершенно очаровала. Вот он – запах времени! Благородная седина, не подкрашенная постыдно, а несомая гордо – «мои года – мое богатство». В лепнине фасад, местами осыпавшийся, дубовый вестибюль, кресла красного бархата с гнутыми ножками и вытертые ковры. А на «ресепшене» я чуть не прослезился – мне сунули настоящий ключ, не бездушную пластиковую карточку, а железный вытертый  добела ключ, да еще и с «бородкой».

Дальше, правда, со мной случился казус. Я вошел в лифт и нажал 2-й этаж. Автоматическая дверь проехалась слева направо и я устремился ввысь. На моем этаже лифт застыл, и я стал ждать, пока дверь откроется. Ан нет. Впрочем, ее передо мной вроде как и не было. Подождав немного, лифт повлекся вниз и благополучно прибыл, откуда пришел. Я снова нажал на кнопку. На 2-м этаже я стал лихорадочно царапать стенку лифта перед собой, поскоку ручки на ней не было. Тщетно. Сукин сын опять поехал вниз. В остолбенении я в третий раз проделал эксперимент и с тем же удручающим результатом. Кабина лифта давно не слышала такого изощренного русского мата. Его услыхал местный служка, который и пришел на помощь. Он в четвертый раз проделал со мной путь наверх, затем развернул меня на 90 градусов и толкнул дверь с обратной стороны, которую я до этого принимал за стену. При этом он ткнул пальцем в табличку на стене, где было дано объяснение этому лифтовому явлению и которую я, в панике, не заметил. Точнее, заметил только немецкий вариант и не углядел английского, пониже. Этот, автрийско-немецкий, кстати, довольно коварная вещь, 4 – 5 согласных в середине одного слова здесь не редкость. Начинаешь читать вывеску, но быстро переходишь на свистение и шипение, запнешься, да плюнешь с досады.

Но с этой досадной действительностью меня примирили коридоры отеля. Какие коридоры! Слева нумера, справа – громадные арочные окна в сад, ковры, да щербатая штукатурка. Я повернул раз пять, пока добрался до своего номера. В косяке двери – трещина до пола, зато железный ключ, видно было, что живет супружеской жизнью с замком не один десяток лет – провернулся легко и привычно. Войдя в номер, я застыл в умилении. Какие просторы! Какой шик! В Париже такой номер был бы по карману не всякому миллионеру.

Большой шкаф, венский столик (два), гнутое кресло красного плюша (два),  гнутая резная тумбочка (две), широкая кровать (две), хрустальная люстра (две), сейф, холодильник (всё по одному), балкон (два – серьезно, две двери и длинный каменный балкон, разделенный пополам резной железной решеткой!).  Балкон выходил в сад, опоясанный самим отелем, в саду бил фонтан и седоусый садовник вечно подметал дорожки из гравия. Удивительно, что в номере было две двери на балкон – они же окна. В каждой двери – медная ручка и железный, начала прошлого века ключ. Провернешь – откроешь дверь и выйдешь на длинный балкон, справа или слева, смотря по тому, в какую дверь вовлекся. Можно открыть обе двери и затем, выйдя на балкон с левой двери, вернуться  в номер  справа. Что я и проделывал в том и обратном порядке, ибо никогда и нигде такой воли не видал.

И на всякой вещи в номере, на каждой гравюре (две) отпечаток старины и благородных морщин.

Я включил телевизор (один, но в ширине поболе моего домашнего) и наугад стал тыкать кнопки на пульте, как вдруг увидел чудовищной лихости минет, какого я не видывал ни в одном отеле старухи Европы. Степенность окружающего антуража совершенно не вязалась со зверским аппетитом крашеной девки. Не сразу я углядел в углу экрана надпись «pay TV», быстро выключил дурной ящик и долго потом гадал, что сдерет с меня отель за нежданный погляд сатанистского пузыря.

Меж тем, приехал я на важный Форум, который собрался в громадном зале отеля, с картинами на потолке, с креслами красного же плюша, в одном из которых, на сцене, сидел я, в числе еще пяти креслозадых форумцев, которым предстояло выступить, а в зале сидели еще человек сто пятьдесят и смотрели на нас в ожидании.

Думаю, подробный рассказ о самом Форуме и его итогах – дело пера более заинтересованного. На этих страницах скажу лишь следующее. Наше заседание вел мой хороший знакомый, солидный человек серьезной исследовательской  компании. Он руководил публичной беседой на удивление легко и даже весело, радостно улыбался, предоставляя слово как друзьям России, так и ее недругам. Впрочем, когда один недруг решил, что вывалил на свою родину не всё, что у него просилось наружу, ведущий сдержал его позыв легко, но и твердо. Прочие вели себя дипломатично, смягчая свои позиции оборотами «да, но»  и «нет, но впрочем». Следует сказать, что Форум этот собрался, в первую очередь, чтоб в который раз пожурить Россию за вольнодумство и непозволительные шалости, удручающие людей с общечеловеческими ценностями. Но я отметил про себя, что тон журителей за последние годы изменился. Нет, конечно, вскочил какой-то исстрадавшийся профессор из Италии и долго причитал, что именно Россия «должна», если она «хочет». Да один наш российский гундос (то ли Сатанеев, то ли Сатаниров) неожиданно объявил, что Россия умерла. Этим он вызвал замешательство самых критичных форумцев, поскольку тогда сам Форум оказывался лишенным смысла, важности, и, наконец, приятности венской жизни.  Если клиент помер, то к чему консилиум и где радость обнаружения пред аудиторией своей компетенции и оригинального взгляда на методы его лечения?

Но в целом беседы были вполне умеренными и текли в том русле, что клиент не только жив, но и заметно поздоровел, так что и пенять ему на его дурость уже не так безопасно, как прежде и что теперь надобно искать другие, более вежливые интонации. Пока он вообще склонен к диалогу на эту тему. Оригинально выступил один западный ученый, который задал аудитории неожиданный вопрос – а откуда они вообще взяли, что имеют право кого-то назидать своими ценностями? И заодно напомнил, что  еще полвека назад очень почитались ценности национал социализма, а до этого плетьми и пулями насаждались ценности Европы по колониям всего мира, а сотни лет до этого в самой Европе ценности утверждались в лучшем случае зуботычинами, а в худшем – костром инквизиции.

Нет, конечно, присутствующие были весьма обеспокоены правами человека в России, конфликтом в Чечне, энергетической безопасностью, но чрезмерного волнения в их голосе я не услышал. И Форум ведь не первый, и Вена за окном и весна всё-таки, и сирень («слышите?» — глубокий втяг носом) – цветет!

И отдав плюшевым креслам положенную дань, форумцы облегченно разошлись. А я напросился в компанию к своему знакомому, которого фамильярно называл Славой, хотя он был большой ученой величиной одного из самых солидных ВУЗов страны. Что не мешало ему держаться с простотой аристократа и той благожелательностью, которая обнаруживает в человеке светское воспитание и природную доброту. Невольно ему пришлось стать моим гидом по Вене, где он оказался уже раз в восьмой. И того, что он о Вене не знал, и знать не стоило. Зато он знал всё остальное. И вываливал на меня энциклопедические порции знаний (в том темпе, в каком итальянские комментаторы ведут репортаж футбольного матча) и при этом несся галопом по улицам, так что только мелькали у меня в глазах достопримечательности Вены, а в ушах – потоки информации о них. Я хватал его за фалды, умоляя не галопировать, поскольку неспешный ход более способствует усвояемости и зрительной и слуховой. Экономя время, мы проехались несколько остановок в венском метро, в котором я невзначай опростоволосился.  Писать далее…

Слава быстро сообразил, что всем прочим венским ценностям я предпочитаю гастрономические и  завел нас в ресторан, где подают «лучшие венские шницели».

Чинно мы сидели в старинном уютном ресторанчике и Слава, мгновенно переходя с московской скороговорки на австрийскую, делал заказ почтительно изогнувшемуся халдею.

И вот тут пойдет разговор особый.

Когда-то в Греции я писал, что «первый лобстер – первая любовь». В Австрии тоже есть первая любовь. Это – венский шницель.

Лучший венский шницель надо вкушать в лучшем ресторане «Figlmüller», в центре Вены, у которого даже есть свой сайт «www.Figlmuller.at». Зайдите на этот сайт, прижмите нос к монитору, может вам повезет и вы почуете тонкий аромат лучшего венского шницеля.

А вот я его ел.

Его подают на огромной тарелке и сам он – блин в панировочной обжарке – ровный круг по краям той тарелки. На него надо выжать пол лимона, он тут же, с краю. А еще сверху навалить свежей зелени (подают в особой миске) и нежного картофеля в масле. И отрезать ломтик шницеля, да с зеленью картошечкой и, прикусив, почуять во рту нежный сок таящего мяса. И медленно жевать, жевать!  Не прилагайте усилий, а только наслаждайтесь совершенством вкуса. Он, этот шницель, сам норовит истаять во рту, так что вы удерживайте его там подольше. И, проглотив наконец, немного погодя – надо запить его домашним красным вином (подают к шницелю), мягким, чуть терпким, глоток которого оттеняет вкус мяса и дает полноту ощущений.

И новый кусок – в рот. И вновь сосредоточится в себе самом и вдруг увидеть в зеркале напротив – какое значительное и возвышенное стало у вас лицо! Вот, вот, именно такое выражение было, когда вы первый раз признавались в любви. Посидите, любезный, не спешите, пусть чувства успокоятся и лучше выкурите тонкую сигару – опосля обеда это вещь важная. А потом можно и на свежий воздух.

И как же всё преобразилось, когда мы вышли на улицу! Какие милые лица! Ба, а небо-то голубое! И Вена-то, оказывается, вполне себе приличный городок! И как по-теплому пахнет навозом от лошадок, впряженных в  открытые кареты!

Я люблю тебя, Вена,

Горячо, неизменно…

Но это было еще не всё. Слава стремительно, как и не ел шницеля, устремился (хвать его за фалду) в некое совсем не типичное венское кафе, хозяин которого, старый еврей, создал там особо уютную атмосферу. Ходят туда завсегдатаи и, хоть сам еврей умер, но атмосфера осталась. И правда – простые протертые венские стулья, темного дерева столики и панели стен, афиши да фото на стенах, мягкий свет и тихая музыка с болтовней пополам располагали. Мы сели за столик и тут Слава первый раз произнес элегантное слово «мэланж». Он кидал его в воздух легко и изысканно, мне так не повторить. Мэланж – это кофе по-венски, со сливками в виде пенки и, даже не являясь знатоком кофе, я признал, что он хорош и духовит.

Впрочем, тут я  сам сказал более знакомое слово, в выдохе которого  сам мастер. «Водки» — сказал я, как выстрелил. Тут же выяснилось, что слово «сто грамм» венские официанты не понимают, хоть убей. Они норовят принести наперсток в 30 грамм, думая затем повторить еще два раза, когда я склюкаю этот. Втемяшить в халдея, что сто грамм должны быть сразу, в одном стакане, не легче, чем заставить талиба перекреститься.

Выражение «безо льда» трактуется так – тот же наперсток и корыто со льдом отдельно. Корыто такой величины, что в нем можно охладить ядерный реактор.  Когда же в одном кафе я попросил еще три ломтика лимона для закуси, местный оригинал превзошел сам себя. В микронную рюмку он, не ведаю как, кроме искомых 30 грамм, запихал еще три ломтика лимона и я убил четверть часа, выковыривая их оттуда, попутно поминая мать халдея, наверняка степенную и ни в чем не повинную женщину. Когда я, наконец, сделал аборт рюмке, в ней ничего уже не было и я высасывал водку из окосевших лимонных долек.

Сами они, венцы, как подадут им бокал вина или кружку пива, так и сидят по три часа, нависнув над столиком носом да что-то бубнят промеж себя с одним бокалом. Об чем – в толк не возьму. Об чем наши бабки на скамеечке перед подъездом – знаю. А об чём эти – молодые, с бокалом вина на три часа  — загадка. Впрочем многие сидят в одиночестве и читают по три часа газету. Так-то, братцы.

Впрочем, это не парижане, те в кафе проживают жизнь, отвлекаясь только на сон да на постылую службу. Там кафе идут непрерывной чередой по улицам и переулкам. Здесь – всё же надо поискать, да не везде найдешь, а ночью, так вообще проблема. Спят они, видите ли, ночью.  Венцы-то.

Но вот следов чего я вообще практически не видал – это памяти двух венских гениев – Моцарта и Штрауса (хоть отца, хоть сына). Про первого венцы еще что-то слыхали, второго же часто путают с птицей страус. Впрочем, говорят, что в Вене в год триста балов – с сентября по март. Дальше – не сезон. Хорошо, но вот так просто, поставить музыку Моцарта в магазине, для души – сложно? Или и для души не сезон? Нет, не звучит Моцарт, не играют нынче вальцы Штрауса в Вене. Оба они – не более чем торговая марка. Их успешно продают, в портретах, в конфетах, в бюстах, в марципане, и Бог весть еще в чём.

Оба они, как представляется, довольно чужды размеренной и расчетливой австрийской жизни. И своим темпераментом,  и талантом, и широтой души, как неким культурным диссидентством. Неприятно тревожится, сжимается душа венца от этой музыки, беспокоит она его и выбивает из размеренного ритма. Из понятного быта и просчитанного «завтра».

Конечно, «король вальса» был волшебник и заставил венцев забыть обо всем, принудил их в этом сладком забытьи кружиться в вальсе под завораживающий смычок скрыпки. Но умер волшебник, постояли еще немного венцы, опомнились, почесали в затылках, молвивши: «Н-да! Эк это нас завертело-то. Не к добру!». Да и пошли по своим делам, позабыв скоро вчерашних кумиров.

Но я всё же открыл для себя душу Вены. Она у нее, оказывается, есть. Просто прячется от нескромного взора, как старая кокетка, которая боится обнаружить при дневном свете свою увядшую красу. И лишь только ночью, когда очертания размыты, раскрывается ее нежная, поэтическая натура.

Мы ушли с приема в российском посольстве, хотя там и было много дармовой водки, и в желаемом количестве на один стакан. Нам хотелось пошататься по вечерней Вене, вдохнуть ее весенний ветер, поскольку в зале приема было очень жарко и форумцы мужественно потели, беря на абордаж длинный фуршетный стол.

Мы вышли через решетчатую дверь посольства, за которую держался когда-то незадачливый грузин в фильме Данелия «Паспорт», а Леонов в роли дипломата прогонял его прочь.

И вот тут-то Вена открылась во всем  очаровании. Улицы были уже почти пусты и людьми и машинами, зато дома, подсвечиваемые снизу мягким светом, скрыли свои дневные шрамы и сразу приобрели вид величественный и торжественный.

Мы шли мимо знаменитых венских дворцов – Хофбург, Нойбург, Бельведер. Дворцы были полны достоинства и осознания своего могущества. Лепнина и барельефы ожили в ночном сумраке, фигуры были полны страсти и движения.  Всадники на постаментах смотрели сверху вниз и во взорах их слышалась угрюмая угроза. Пустынность площадей придавала особую торжественность моменту, а окна глядели душами своих прошлых великих жителей.

Но тут же вдруг слышится из высокой арки клавесин Моцарта и весь безлюдный мир пустых улиц замирает, только светофоры мерно мигают в такт.  Льется неслышная музыка и ноты играют дуновением ветра, да шелестом листьев  на кронах вековых дерев.

И как же сладко, за поворотом улицы ветер доносит вальс Иоганна Штрауса!  И как явственно на стене дворца  виден взмах тени смычка его скрипки! Порыв буйного ветра вдруг освежает лицо и музыка прошлого становится сильнее в сердце, ярче расцветает звездное небо меж дворцовых куполов и ваша душа оживает вместе с незримым вальсом.

Город этот живёт ночью и жизнь его – тени прошлого.

Но, к сожалению, и тут можно встретить во плоти живых людей и они-то всё и портят. Обращаюсь к тем, кто видел, любит и помнит знаменитый фильм 1938 года «Большой вальс». Там есть сцена, где молодой Штраус впервые публично в ресторане исполняет свои вальсы. Его позвал хозяин ресторана в надежде на привлечение посетителей. Но зал пуст – для простой публики в саду  ресторан слишком дорог. Но вот они встают из-за столиков летнего кафе и подходят к окнам, откуда льются звуки вальса. Скоро у окон собирается целая  толпа и хозяин открывает двери в зал для всех бесплатно. Полный зал вальсирующих – первый и оглушительный успех Штрауса. Он счастлив.

Я был в этом саду. Мы сели в летнем кафе напротив тех самых окон, откуда зазвучал великий вальс сто пятьдесят лет назад. Ночные деревья подсвечивались фонариками, а из кафе звучал… звучал американский блюз!

Я подозвал молодую венку и ласково попросил ее поставить вальс Штрауса.

— Штрауса идите слушать вон туда – она ткнула пальцев в темные окна бывшей ресторации (а теперь – концертного зала) – в мы такую музыку здесь не держим.

O tempera, o more!

Выйдя в полночь на большую площадь Шварценбергплатц,  я увидел величественный монумент и стелу  с русским солдатом. Это был тот самый знаменитый «золотой солдат», как называют его венцы. Золотой у него была, правда, только каска и щит времен Ильи Муромца, на который он опирался. Весь монумент был обихожен, газоны и кусты – подстрижены, везде чистота и порядок. Зато на ступенях к стеле стояли два пустых бумажных стакана с соломками из какого-то фастфуда, которые мы и выкинули в ближайшую урну.

Сидящие поодаль три парочки смотрели, как мы низко поклонились солдату, перекрестились троекратно и пошли прочь, по пустой Вене, которая ночью жила своей прошлой, но такой очаровательной жизнью.

В Венском аэропорту, на контроле багажа, австрийский таможенник спросил, нет ли у меня в сумке, чего выпить? Я был благожелателен.

— Есть – сказал я – вот бутылка шнапса. В городе взял вчера. На дорогу.

— Это, конечно, бред («it is crazy») – сказал он, вздохнув – но по новым правилам, на борт это брать нельзя.

— Как нельзя… Это ж водка! Не пластид же.

— Нельзя – сказал он – я скорблю с вами. Это надо положить сюда – и он указал на урну.

В первый раз у меня в этой стране было в руке не тридцать грамм, а пол-литра и я должен был их выкинуть в урну!

— Время еще есть – вдруг решительно сказал Таможня  — отойдите вон за тот угол, выпейте там, я пропущу вас без очереди.

— Пол-литра? За углом? Залпом? В полвосьмого утра? По принуждению? Не желаю.

Он снова вздохнул и бережно опустил бутылку в урну. Я молча смотрел на это. Он развел руками.

— Отряхаю прах ваш с ног моих – сказал я и покинул Вену, увозя с собой шесть марципановых Моцартов и четырех шоколадных Штраусов. А что я там оставил – то вы уже знаете.

Михаил Тарусин апрель 2007

Добавить комментарий

Яндекс.Метрика