БЕДНЫЕ ТОЖЕ СМЕЮТСЯ
|
БЕДНЫЕ ТОЖЕ СМЕЮТСЯ (или all include в Белдиби) Вопрос о том, нужен ли нам берег турецкий, решен в России положительно. Мы ехали через город Анталия, где повсюду шло бурное строительство. В городе вообще не видно старых домов, только либо новые, либо строящиеся. Город довольно чистый и на вид благополучный. Всё в нем – дома, стройки, дороги, скверы, магазины, офисы, банки – всё появилось благодаря нам – русским. В магазинах ценники на русском, весь турецкий народ настолько обрусел, что, кажется, и между собой говорят уже по кацапски. Местный базар очень похож на кусочек Черкизово – торговцы — азербайджанцы (кстати, близки родственники турок), товары – турецкие, щупают их русские тетки. Когда мы группой ввалились вечером в отель, повар, глянув на нас, спросил портье: — К ужину надо еще что добавить? — Зачем, это же русские, они не едят, они – пьют – резонно отвечал тот. Диалог я понял, а турецкого сроду не знавал. По-русски говорят все, раза два я, забывшись, ляпнул что-то на английской мове и местный парень недовольно спросил: «Что-с?». Сам отель был небольшим, имел три звезды на фасаде, бассейн, лужайку в три сотки и тропинку к морю меж двух заборов соседних отелей, увитых местным вьюном. Вокруг бассейна расположились белые пластиковые топчаны, зонтики, рядом – бар. Следующим утром я проснулся от удивительно противного и заунывного распева муллы, который взывал к намазу. Назло ему я прочел утреннее православное правило и собрался было снова придавить клопа, но сон уже не шел. Спустившись вниз, я направился по тропинке к морю и со всех сторон на меня плыл нежный запах жасмина, днем этот аромат полностью заглушался солнцем. Дорожка пересекала заросший прудик, в котором плавали черепахи и лягушки, потом она соединялась еще с двумя такими же дорожками и выходила к морю. На обратном пути получалось распутье, на которое в первую ночь наткнулся один из российских богатырей-социологов, поразмыслил и ушел в чужой отель, откуда его вывели на улицу, а поскольку фасада нашего отеля он не запомнил, то он долго, как гоголевский Каленик, ходил по селу, разыскивая свою хату. Пляж у моря, про который в проспекте было написано, что он «песок с галькой», был просто галькой без песка. По этому случаю в море уходили мостки со ступеньками вниз на конце. Туда весь российский народ и шел, оставляя тапочки в начале пути. А море было хорошим. Как это вам объяснить? И ветер был свежим, узлов в пятнадцать, и волны с баранами баллов в шесть, и пахло весело – короче, хорошее было море. Я покачался на волнах, хлебнул горькой морской водички и пошел в номер, где прополоскал рот водочкой. В Турции с утра иначе нельзя – судьба не поймет. В отельной едальне, где начал собираться народ, царило оживление. Столы, уставленные блюдами, являли собой изобилие шведского принципа, но только для джайниста. Громадные тарелки – с баклажанами, фасолью, горошком, луком, спаржей, цветной капустой, свеклой, помидорами и невесть с чем ещё. Всё это под разными соусами, в свежем, жареном или маринованном виде. Зато из мясного – один тазик, из которого суровый турок зачерпнет тебе, к примеру, три тефтельки размером меньше шарика для пинг-понга. Добавку кладет нехотя и смотрит осуждающе, да и претит русскому человеку у турка харчи выпрашивать. В результате ешь много и долго, а через полчаса вроде и не ел. — Овощи очень полезны для здоровья – сказала Ольга Васильевна, жена моего отца, в ответ на мои жалобы. Возможно, но за два дня до отъезда я в чувственных деталях фантазировал, как буду жарить большой кусок свинины, а тому, кто предложит мне овощной гарнир, всажу нож в грудь по самую рукоятку. Вообще Турция – страна невнятная. Как создаются национальные культы? Борцы сумо могли возникнуть только в исторически проголодавшейся стране. Каждому любо посмотреть на такого – «пусть я не доедаю, зато он – за всех нас». От сосисок веет туповатой основательностью мюнхенского лавочника, лапки французских лягушек – явный намек на ветром шатаемого крестьянина Прованса. Котлета меж двух створок булки отдает вечно подростковым периодом детей прерий и лихим Бушем, который всё наскакивает да напрыгивает на весь мир толпами своих перекормленных попкорном недорослей. Одни только турки не имают своего. Впрочем, нет – чай у них хорош. Утром, за завтраком, я ввел в заблуждение рязанского старожила здешних мест. Он подошел к столу, где стояли две бадьи с краниками, и, со словами «а не испить ли кофейку?», нажал на краник левого бака. — Кофе в правом – сказал я, ибо только что налил себе чашку, добавив молока. — А вчера был слева – озадаченно сказал он. — Вчера я не был, может они местами меняют. Из левого крана текла струя светлая и мутная, из правого – темная и густая. Последняя, которую я принял за кофе, и был чай – крепкий, ароматный, превосходного качества и вкуса. Кофе же – полная бурда, которой постеснялась бы буфетчица чахлого полустанка времен советского застоя. Вот притча! В Турции нет хорошего кофе, зато все турки пьют чай из специальных рюмок (по прозванию то ли бардак то ли казем) и знают в этом деле толк. Меж тем на завтрак забрел с дремучего похмелья проснувшийся социолог. Он явно искал себя в пространстве и во времени. Увидев его, Ольга Васильевна, женщина строгих правил, сказала: — А, это Вы! Вы хоть помните, что Вы вчера со мной сделали? Социолог застыл, а папа, перестав жевать, поднял одну бровь. — С женщинами моего возраста так не поступают – отчеканила Ольга Васильевна. Социолог как-то булькнул и, поворотясь ко мне, тихо молвил: — Чтоб я что помнил… А что я сделал?… — Легче сказать, что ты не делал – сказал я. — А что я не делал? – спросил упавшим голосом социолог. — Ты не делал абажуры – сказал я – и не доил коров. Впрочем, насчет коров не уверен. После завтрака народ маялся у бассейна на лежаках, отфыркивался в бассейне, опять маялся на солнце. На лежаках застыли тетки с сиськами, какие бывают только перед вечерней дойкой. Жизнь текла нехотя. В длинном коридоре отеля не было света. — Небольшая проблема – сказали мне местные турки – скоро решим. «Скоро» пришел задумчивый электрик, провел к щитку толстый провод и ткнул два голых конца куда-то внутрь. Раздался грохот, из щитка посыпались искры, которые электрик спокойно стряхивал с волос. Я сидел в фойе и наблюдал. Спустя время, когда я был уже у бассейна, раздался такой же взрыв и искры посыпались из окна. Электрик развлекал лежачие тела еще несколько раз. Какие бы он комбинации не выдумывал, эффект был один – бабах и искры. Вечером он ушел, а коридор остался темен. Перед бассейном, за стойкой бара хозяйничал парнишка, нареченный мною Борей (он назвал немыслимое имя, вроде Быкдырсаргуль), который наливал всем желающим разбавленной водки, джина, пива и вина. — Хвала Аллаху, что «Ракия» от воды мутнеет – сказал Кирилл, который ничего другого в отеле не брал. Это, конечно, трагедия для русского человека – видеть бар и знать, что там наливают бесплатно. Но настоящий трагизм был в том, что на следующий день всем социологам предстояло сесть на семинар. Первым выступал Андрей – наш Генеральный директор. Речь его текла плавно, и народ смотрел на него как змея на факира – слегка покачиваясь и не мигая. Иногда чей-то взор светлел, это означало, что ухо уловило слово, а голова – его смысл. Андрей говорил долго и убедительно и в конце спросил, какие будут конструктивные предложения по дальнейшей работе семинара. Самая непосредственная дама тут же предложила после обеда не заседать. Андрей обвел аудиторию взглядом и почувствовал на себе силу общественного мнения – лица социологов стали тверды, скулы – резко очерчены и только что не раздалось «вставай, страна огромная». Андрей, как тонкий политик, предложил компромисс, и вопрос был решен. После ужина на лужайке столы убирались, Боря в баре врубал кассету и турецкие окрестности оглашались русским воплем: — «Девочкой своею ты меня назови!»… Сами девочки совершали на лужайке прыжки и ужимки. Нетвердые в ногах мальчики дергались возле них, порой припадая к стойке бара, где Боря, не дожидаясь, пока они отдышатся, чтоб сделать «заказ», наливал водки. Порой веселье длилось за полночь и перетекало в ближайшие дискотеки. В пять часов утра мулла начинал свою заунывную песнь, которая для турок означала подъем на намаз, а для русских – отбой и баиньки. Поздним утром одна дама появилась с царапинами на лице и заявила, что на нее упало дерево. — Ах, дерево? – участливо переспросили ее – всего одно? А посему не целая роща? Или это был Буратино? Поскольку дама настаивала на своем, ей посоветовали измыслить более успешную версию и вообще, если на тебя нападает дерево, надо расслабиться, а не отбиваться от его сучковатых лап. Социологи мужского рода свои шрамы не афишировали, но запас моего пластыря расходится быстро. Вообще общество отеля было демократично и разнопёро. С одной стороны – девицы и замужние сударыни из российской глубинки, с другой – самоуверенные мужланы, убежденные в том, что основа уважения со стороны окружающих – бытовое хамство. К примеру, сидит у бара один из них, сурово и надменно вперившись вдаль и небрежно кидает тихому Боре: — Эй, ты! Водки! Боря молча идет к левому краю стойки, наливает рюмку, но не идет с ней обратно, а ставит там же, где стоит сам. Детина краем глаза понимает, что водку не принесут, но молчит, не зная, как выйти из положения. Боря тоже стоит, всем своим видом показывая, что окрик его задел. Я, тонко улыбаясь, передвигаю рюмку по стойке слева направо. — Бур-бур – что-то бурчит уже не грозный мужик – жизнь потихоньку учит. Из этой плеяды выделялись два случайно залетных столичных плейбоя, незнамо как попавших из привычного блеска пяти звезд в наши общаговские три. Особенно хорош был младший из них – загорелый и голубоглазый, похожий на арийца эсесовца образца 1941 года. Как только он появлялся у бассейна, все провинциальные барышни вперяли в него заворожённые взгляды и только выворачивали шеи, когда он перемещался по лужайке. Он был беспечен, весел, интеллигентен, доброжелателен со всеми, очевидно не беден и я даже встал в тупик – а есть ли у него в жизни что-либо, кроме удачи. На следующий день он прыгнул с мостков в воду, сильно повредил ногу и его доброжелательность подернулась флёром романтической печали. — Только этого мне еще не хватало – молвил он, и я окончательно успокоился насчет его плейбойской неуязвимости. — О, Михайла! – воскликнул отец, завидев меня на пляже – так ты слушай меня. Я газету, что ты мне вчера дал, прочел и могу тебе ее вернуть. Тебе ее когда принести? — Не надо мне ее никуда нести – сказал я. На следующий день в автобусе миловидная зеленоглазая турчанка Замира развлекала нас следующими гидными пассажами: — Вот посмотрите сейчас налево, там стоит памятник основателю турецкого государства Мустафе Кемалю, которого турки называют Ататюрк, что означает отец турок. Он умер давно, но все турки очень любят и уважают Ататюрка. Он очень дружил с Лениным и вообще с русскими и поэтому умер на 57-м году жизни от цирроза печени. Пейзаж вокруг был хорош. Сначала мы ехали между гор, на вершинах которых кое-где лежал снег, потом горы пошли справа, нависая над дорогой, а слева, прямо под колесами край шоссе обрывался вниз, в самое Средиземное море. На море был штиль и только легкая рябь, а небо было ясным и воздух – прохладным и легким, когда мы вышли на перевале у придорожного кабака. В магазинчике тут же продавалось местное фруктовое вино из разных ягод, персика, яблок и дынь, причем открытые бутылки для дегустации стояли тут же и каждый мог взять себе рюмку и нацедить для пробы. Увидев русских, хозяин обреченно вздохнул и вынес большой поднос с рюмками. Помнится, в гоголевском «Вие» товарки на базаре голосисто завлекали прохожих, но бурсаков трогать боялись, потому что те брали только на пробу и притом целой горстью. Социологи не посрамили славы бурсаков и мы поехали дальше, проезжая города, в которых на крышах домов обязательно стояли здоровенные бочки с водой, которые вообще придают всем турецким городам неповторимый дизайн. Смысл бочек в том, чтобы не платить за горячую воду, которая и так бесплатно нагревается сверху. Проехали нескончаемые помидорные плантации, заключенные в теплицы, суть которых, в отличие от бочек, обратный – уберечь помидоры от излишней жары и убийственных летних лучей. Проехали город Финике. Не знаю, финикийцы ли прозваны по названию города, город – по финикам, или финики – по жителям, но был город Финике, жили там финикийцы, выращивали финики. Город и деревья остались, а людей тех нет и в помине, зато есть турки, которые рассказывают туристам о том, что здесь было до них, поскольку рассказывать о том, что здесь было при них – нечего. Не говорить же, в самом деле, о том, как разрушали они здесь культуру разных народов да переделывали Православные храмы в мечети? Турки на этой земле жильцы даже не в чужом доме, а в чужом музее, за вход в который они охотно берут деньги и показывают то, что их деды, по рассеянности, не разрушили до основания. Скоро мы перегрузились из автобуса на здоровую шаланду, которая стала полна социологами, словно кефалью. Шаланда была плоская, о двух палубах. На нижней были донные иллюминаторы, чтобы наблюдать за затонувшим городом, куда мы тихо шлепали по заливу. Кирилл, заглянув в иллюминатор, сказал: — Ну, я на дне видал вещи и пооригинальней. — А именно? – спросил я и он рассказал занятную историю. В Египте гид в отеле предложил очередной дайвинг. Насмотревшись коралловых рифов, Кирилл было отказался, но гид таинственно произнес: — Такого вы еще не видели, и, ручаюсь, никогда не увидите. Пребыв на катере к какому-то заливу на Красном море, Кирилл нырнул с маской. На дне в живописном беспорядке валялись какие-то белые артефакты явно не кораллового происхождения. Приглядевшись, Кириллу вдруг показалось, что это унитазы. Одни валялись на боку, другие – вверх задом, а некоторые стояли в позиции готовности к употреблению, словно приглашая ныряльщиков присесть и опростаться. Унитазов было много, они уходили вдаль морского дна, являя собой ненаписанную картину Сальвадора Дали. Вынырнув, Кирилл огляделся вокруг, решая, стоит ли признаваться в увиденном. Учитывая количество выпитого в предыдущие дни, он допускал возможность галлюцинаций на любую тему, включая сортирную. — Ну, что там? – улыбаясь, спросил гид. — Ну, мало ли что – дипломатично ответил Кирилл, но не удержался – вообще-то на унитазы похоже. Если не приглядываться. — Они и есть! – сказал гид и у Кирилла отлегло от сердца. Оказалось, пару лет назад здесь потерпел крушение сухогруз, который вез сантехнику для новых отелей. Я честно признался, что такой экзотики не на одном море не встречал. — Вообще-то удар был сильный – сказал Кирилл – сразу ведь не поймешь, может это у них проверка такая – кто скажет, что видел унитазы, того сразу в дурдом… Примечание: Слово unitas по латыни означает «единство». К примеру, слово «фракция» с той же латыни переводится как «выделение». Условно говоря, словосочетание «фракция «Единство»» можно понять как «г-но в унитазе». Пока Кирилл рассказывал мне эту поучительную историю, появился гористый берег с печальными руинами, уходящими под воду. Это и был затонувший город Кекова. Над водой у берега были хорошо видны остатки стен, выдолбленных три тысячи лет назад в скалах, следы узких улочек, ступени лестниц, а на дне – черепки сосудов и фундаменты домов. Потом шаланда прошлепала к городу Семена на противоположной стороне залива. Замира комментировала проплывающие руины в матюгальник подробно и обстоятельно. Эта детальность привела к разночтению собственной памяти экскурсантов на следующий день. Олег, лежа в тени у бассейна, задумчиво спросил, как назывались затопшие города. — Ке-ко-ва – отчеканила Ольга Васильевна. — А второй? — Се-ме-на. — А третий? — Не было там третьего. — Как же не был, когда был? — А вот так и не было. — О! – сказал Олег – вот мы сейчас спросим у знающего человека. Таковым ему почудился социолог, который молча сидел на шезлонге с бокалом пива в руке. — Слушай, сколько было вчера затопленных городов? — Городов? – сказал социолог. — Ведь три? — Три? – сказал социолог. — Вот видите, и он говорит, что три – сказал Олег – первый на острове… — Кекова не остров – перебила Ольга Васильевна. — Как же не остров, когда Замира сказала, что добраться туда можно только морским путем? — Ха! – сказала безжалостная Ольга Васильевна – вы просто к тому времени уже несколько исказили свое восприятие мира. — А вот это уже удар ниже пояса – сказал я. — Сначала надо определить, где у вас пояс – сказала Ольга Васильевна, покосившись на нас с Олегом. Тогда я подумал, насколько же по-разному может восприниматься разными людьми одно и то же событие или сообщение. Олег заметил, что, в сущности, какая разница, сколько там городов, если в них все равно две тысячи лет никто не живет. Многие современные войны ведутся исключительно из-за различной трактовки исторических событий. В сущности говоря, самым впечатляющим свидетельством прошлого остается архитектура, пережившая своих творцов порой на тысячи лет. В этом я лишний раз убедился, когда в том же городке Миры нас табунком пригнали к «городу мертвых», возле которого расположился гигантский древнеримский амфитеатр. «Город мертвых» это попросту – кладбище, правда, несколько необычное. Начиная с подножия внушительной горы вверх метров на пятьдесят в скалах вырезаны гробницы, украшенные колоннадой, арками и темными проемами в царство Аида. Не знаю, зачем понадобилось затаскивать усопших на такую верхотуру, может быть, в этом был какой-то местный шик – вроде колумбария у Кремлевской стены. Зато я понял, на что похожи могилы новорусских бандитов на современных московских кладбищах. Но гораздо более грандиозным выглядел древний амфитеатр. Он был расположен полукругом, вырезанным в этой же горе, прекрасно сохранившийся. Если смотреть с его галерки, т.е. самого верхнего яруса, лужайка в центре кажется небольшой, а человек на ней — букашкой. Но при этом тот, кто говорит снизу вполголоса прекрасно слышен наверху и наоборот. По всему периметру идут каменные скамьи, поделенные на секторы ступенями, совсем как на современных стадионах. Три тысячи лет назад здесь сидели римляне и возбужденно смотрели, как львы грызут рабов-гладиаторов. Позже греки, закрыв глаза, слушали сладкоголосых орфеев, а юные гречанки утирали слезы над трагедиями Эсхила. Воображение мое разыгралось, я сошел вниз по древним ступеням, вышел в центр арены и, встав в позу древнего актера (так, как она мне представлялась), прочел созвучные месту строки Бальмонта: Чем я выше всходил, тем сильнее сверкали, Тем сильнее сверкали выси дремлющих гор. И сияньем прощальным как будто ласкали, Словно нежно ласкали затуманенный взор. А внизу, подо мной уже ночь наступила, Уже ночь наступила для уснувшей земли. Для меня же еще догорало светило, Огневое светило догорало вдали. Я узнал, как ловить уходящие тени, Уходящие тени догоравшего дня. И всё выше я шел, и дрожали ступени, И дрожали ступени под ногой у меня! И я застыл, задрав голову и устремив руку к солнцу. Раздались жидкие аплодисменты разморенных от жары и выпивки туристов – не чета тем воплям и овациям, которые будоражили здесь окрестные горы пару тысяч лет назад. Но всё равно, я выступил в одном из древнейших концертных залов мира и громадные резные камни, казалось, смотрели на меня с возросшим уважением. В последний вечер все социологи собрались на лужайке возле бассейна, среди тарелок с капустой и шпинатом выросли гордые «высотки» местного джина в 0.7 литра. Боря только успевал наливать в бокалы красное вино для наших дам под тосты об удачной поездке, ученом семинаре, дружбе и личных качествах присутствующих. Социолог Сергей вдруг громко произнес: — Позвольте поднять тост, но не за присутствующих здесь дам. Я почувствовал недоброе. — Я хочу выпить за двух мужчин, которых мне здесь подарила судьба – и он с умилением посмотрел на нас с Олегом. «Все, пропала репутация» — подумал я и пнул тостующего под столом. — Я именно здесь узнал их … ой… близко и хочу выпить… Глядя на наши с Олегом вытянутые физиономии, дамы веселились от души. Турецкие горы возвышались над нами, на их макушках догорало наш последний турецкий закат, с моря дул легкий ветерок, а халдеи всё норовили стащить со стола пустые бокалы, которые нам нужны были для джина. Я подошел к соседнему столику, за которым ковыряли свой «прощальный ужин» папа с Ольгой Васильевной. — Хотите джина? — Не хотим – легко сказала Ольга Васильевна. Взор папы затуманился. — Это Вы говорите за себя и за того парня? – спросил я. Отец сокрушенно сказал: «Не могу я спорить с ней, У нее рога длинней!». — Кстати, Михайла – добавил он потом – я ведь так и не вернул тебе газету, а ты наверно ее еще не прочитал? Так, скажи мне, когда мне тебе ее принести?… — Повесь ее на гвоздик и каждый раз отрывай по листочку. В день отъезда те, кто вознамерился последний раз окунуться в море, обнаружили в прибое каких-то прозрачных червей, которые плавали в лучах солнца, как амебы в микроскопе и жалили злее крапивы. Народ на мостках мрачно смотрел вниз, где лихая тетка судорожно гребла к берегу, приговаривая «Ой! Ай! Ой! Ай!». Было не жарко, около 25°С, учитывая, что летом вся эта земля накаляется до 50° и выше – просто весенняя прохлада. В фойе гостиницы были навалены баулы восьмидневных путешественников. Каждый баул мог бы вместить полное жизнеобеспечение одной роты минимум на полгода. Недоспавший народ подсчитывал последние гроши, сберегомые на «duty free» и прохаживался к стойке бара к предпоследней бесплатной рюмке. Как всё хорошее и безнравственное, отельная жизнь заканчивалась для нас и начиналась для другой кучки бледнолицых, с опаской входивших в отель и заворожено глядевших на зеленую лужайку, синюю гладь бассейна и стойку бара, где Боря протирал натруженные бокалы для новых неизбежных подвигов. Собор Святителя Николая Отдельной темой хочется сказать пару слов о посещении нами храма святителя Николая, особо почитаемого на Руси Николая Угодника. О праведной жизни его есть многочисленная литература, но отдельная история связана с его святыми мощами. Они лежали в кафедральной церкви города Миры нетленными, источая миро, которое исцеляло многих. Мы увидели эту церковь уже разрушенной, за семнадцать веков она осела глубоко в землю, куполов давно нет, одни стены, частью также разрушенные. Храм с большим алтарем и двумя приделами. У стены правого придела стоит гробница, где ранее покоились мощи святителя Николая. Между могучих каменных стен ходят русские туристы. К чести сказать, многие ведут себя с почтением, крестятся с поклонами. Как писал Михаил Юрьевич: Так храм оставленный – всё Храм. Правда, некоторые, невинные в нравственном отношении барышни, смело разгуливали внутри алтарной части, но таких всё же единицы. Тут же, возле церкви, продаются крестики, иконки святителя и землица, на которой стоит храм. Продавец уверял меня, что всё это освещено греческим митрополитом, который специально для этого приезжает из Константинопольской Епархии. О перенесении его святых мощей в Бари Замира говорила так, что, дескать, коварные итальянцы украли мощи святителя, а лежал бы он здесь, так ничего бы и не было. Трудно сегодня оценивать события десяти вековой давности. Тем не менее, хочу предложить точку зрения христиан на те далекие события. «В XI веке греческая империя переживала тяжелое время. Турки опустошали ее владения в Малой Азии, разоряли города и села, убивая их жителей, и сопровождая свои жестокости оскорблением святых храмов, мощей, икон и книг. Мусульмане покушались уничтожить мощи святителя Николая, глубоко чтимого всем христианским миром. Осквернение святынь возмущало не только восточных, но и западных христиан. Особенно опасались за мощи святителя Николая христиане в Италии, среди которых было много греков. Жители города Бар, расположенного на берегу Адриатического моря, решили спасти мощи святителя Николая. В 1087 году барские и венецианские купцы отправились в Антиохию для торговли. И те и другие предполагали на обратном пути взять мощи святителя Николая и перевезти их в Италию. В этом намерении жители Бар опередили венецианцев и первыми высадились в Мирах. Вперед были посланы два человека, которые, вернувшись, сообщили, что в городе все тихо, а в церкви, где покоится величайшая святыня, они встретили только четырех монахов. Тотчас 47 человек, вооружившись, отправились в храм святителя Николая. Монахи-сторожа, ничего не подозревая, указали им помост, под которым была скрыта гробница святого, где, по обычаю, чужестранцев помазывали миром от мощей Святителя. Монах рассказал при этом о явлении накануне святителя Николая одному старцу. В этом видении Святитель приказывал бережнее хранить его мощи. Рассказ этот воодушевил барян; они увидели для себя в этом явлении соизволение и как бы указание Святого. Чтобы облегчить свои действия, они открыли монахам свои намерения и предложили им выкуп — 300 золотых монет. Сторожа отказались от денег и хотели оповестить жителей об угрожавшем им несчастье. Но пришельцы связали их и поставили у дверей своих сторожей. Они разбили церковный помост, под которым стояла гробница с мощами. В этом деле особенным усердием отличался юноша Матфей, желавший как можно быстрее обнаружить мощи Святителя. В нетерпении он разбил крышку и баряне увидели, что саркофаг наполнен благоухающим святым миром. Соотечественники барян, пресвитеры Лупп и Дрого, совершили литию, после которой тот же Матфей стал извлекать из переполненного миром саркофага мощи Святителя. Это происходило 20 апреля 1087 года. Ввиду отсутствия ковчега, пресвитер Дрого завернул мощи в верхнюю одежду и в сопровождении барян перенес их на корабль. Освобожденные монахи сообщили городу печальную весть о похищении иностранцами мощей Чудотворца. Толпы народа собрались на берегу, но было поздно… Святителю отче Николае, моли Бога о нас». Послесловие Через день после приезда в дождливую Москву, у меня дома зазвонил телефон: — Алло, Михайла – сказал в трубке отец – ты не волнуйся, я твою газету привез, так что, как она будет тебе нужна, я тут же завезу. Алло! Ты слышишь меня?… — Да – сказал я – Слышу. Привози. |